Я повернул голову. Он сразу заметил это, встретился со мной глазами и отвёл взгляд к вывескам на другой стороне улицы.

Странно.

Мысль о том, что Эйра могла нравиться Торну, пришла сама собой и осталась внутри неприятной занозой. Они знали друг друга ещё по испытаниям Иль-Ферро и прошли через вещи, после которых люди сближаются быстрее, чем за годы мирной жизни. Торн потерял руку, заново искал своё место и держался рядом с нами, потому что я протянул ему ладонь в тот момент, когда весь прежний мир для него рухнул. Его слова о верности прозвучали искренне. Чувства при этом подчиняются собственным законам, и человек порой замечает их уже тогда, когда они успели укорениться.

С ним следовало поговорить. Спокойно, наедине и без обвинений, пока молчание не превратило обычную симпатию в нечто способное испортить жизнь всем троим. Я слишком хорошо знал, что желания делают с человеком. Кларисса годами вела меня за нить во снах, Брок продал шестерых людей ради свободы, которая привиделась ему в золоте, а Маэстро Ферро отдал чудовищу всю жизнь ради смысла, найденного под горой. Торн заслуживал честного разговора раньше, чем собственные мысли замкнут его в тесной клетке.

Эйра почувствовала перемену в моём настроении и слегка сжала локоть.

— Что случилось?

— Позже скажу, — тихо ответил я.

Она не задала вопросов, хотя посмотрела внимательно.

Улица поднималась всё выше, и здания постепенно становились богаче. В каменной кладке исчезли деревянные вставки, окна сделались шире, над дверями появились резные карнизы. Здесь уже попадались дома с узкими внутренними дворами, куда въезжали экипажи. Лошадей стало больше, и среди обычных рабочих повозок всё чаще встречались лёгкие закрытые коляски, украшенные гербами. Стража на перекрёстках стояла теперь постоянными караулами, а синие кафтаны выглядели чище, оружие у этих людей было ухожено лучше.

Вскоре впереди открылось пространство площади, с трёх сторон окружённой высокими домами. За ней поднималась белая стена Короны. Я ожидал увидеть древнее укрепление, массивное и угрюмое, однако строители столицы превратили оборонительную линию в произведение искусства. Известняковые блоки были отёсаны столь ровно, что швы между ними казались начерченными резцом, а вдоль верхнего края стены шёл рельеф с солнечными лучами, расходившимися от каждой башни. Сами башни поднимались выше соседних крыш, их узкие окна прятались в глубоких нишах, над которыми мастера высекли фигуры людей, державших над головой круглые щиты.

Ворота тоже были белыми, хотя створки изготовили из дерева и обили светлым металлом. По их поверхности тянулся огромный узор: раскрытый ковчег плыл по волнам, а над ним поднимался солнечный круг. Работа поражала точностью. Каждая металлическая полоса входила в соседнюю не образуя зазоров, заклёпки образовывали продолжение рисунка, и даже петли скрывались в глубине каменя, оставляя створки на вид лёгкими. На такую отделку ушло бы состояние небольшой провинции. Корона собирала налоги со всей Альдории много столетий, и часть этого потока застыла в этом белом камне, демонстрируя всякому вошедшему, где находится вершина державы.