Отец говорил медленно и неохотно. Подозреваю, эту историю он уже рассказывал Корбину однажды, а теперь был вынужден повторять.

— Когда родился ты, она решила, что больше не позволит миру забрать ее ребенка. Любой твой кашель становился угрозой. Любая слабость — предвестником потери. Любой риск сразу превращался в личного врага твоей матери. Ты называешь ее заботу всеобъемлющей, и это верно. Но она выросла не из глупости и не из желания управлять тобой, просто одного ребенка она уже потеряла.

Мне стало ужасно стыдно за всю снисходительность и иронию по поводу гиперзаботы Миры.

А еще я теперь окончательно понял: я никогда и ни при каких обстоятельствах не смогу признаться Эдвину и Мире, что второго ребенка они тоже потеряли. Что Корбин, которого Мира спасала от всего мира, уже ушел. Что на его месте совершенно чужой человек. Это их уничтожит. Мира, пережившая смерть дочери, не переживет известие, что сын тоже исчез.

До комнаты я дошел сам, ступая медленной и неровной походкой. В голове билась мысль: я был чудовищно несправедлив к Мире.

Да, ее забота действительно могла быть разрушительной. Если человека всю жизнь оберегать от проблем, при первом настоящем испытании он сломается. Но теперь эта забота была не прихотью глупой женщины, решившей сделать из сына комнатную зверушку.

Смерть собственного ребенка считается одним из самых тяжелых видов утраты. Не должны дети уходить раньше родителей, это противоречит нашей природе, нашей биологии.

У некоторых (и Мира, похоже, в их числе) такая утрата не переходит в спокойную память. Она застревает, гниет, превращается в длительное состояние, где тоска, вина, тревога и злость на себя и на мир мешают жить годами. А если после такой потери и рождается следующий ребенок, он становится доказательством, что мир всё-таки может вернуть что-то живое. И одновременно — постоянным напоминанием, что мир уже однажды забирал.

Родитель начинает видеть опасность не там, где она есть, а там, где она может быть. Кашель — предвестник болезни. Лицей — площадка, где мальчик может сломать шею на тренировке. Арка…

На мысли об Арке я поморщился и сел на край кровати, потому что представить реакцию Миры оказалось весьма просто. Для меня Арка была путем к развитию, к силе. Для нее Арка прозвучит как «мам, я собираюсь добровольно зайти туда, где меня могут убить».

При такой травме Мира не задастся вопросом, обоснован ли ее страх. Как человек, боящийся высоты, не может подойти к панорамному окну на двадцатом этаже, потому что его мозг твердит ему: там смерть. Можно сколько угодно объяснять, что стекло крепкое, что инженеры не идиоты, здание стоит десять лет и никто ни разу не выпадал из окна, но толку не будет.