Но Эдвин не ударил. Он остановился на полуслове, посмотрел на меня несколько секунд, потом медленно вдохнул.

Я видел, как в нем что-то сдвигается. Не остывает — нет, до спокойствия было далеко, — но меняет направление. Как вода, которая уже неслась по одному руслу, вдруг уперлась в каменную стену и ищет другой путь.

— Твои провалы в памяти, — неожиданно сказал он ровным голосом. — Ты не помнишь, почему Мира так тебя любит?

Смена темы сбила с толку. Я даже не сразу осознал вопрос: во время спора о власти меньше всего я ожидал услышать про материнскую любовь.

— Нет, — сказал я после короткой паузы.

В памяти Корбина забота была постоянно. Забота и давление. Мягкие руки, тревожный голос, попытки укрыть меня от каждого сквозняка, от каждого намека на риск. Помнил, что Корбин задыхался от материнской опеки и одновременно отчаянно не хотел ее потерять. Но причины Корбин не помнил. Я же считал причиной выверт психики Миры, усиленный болезненностью сына.

Отец устало провел ладонями по лицу.

— Да… класс серьезно изменил тебя… — произнес он медленно. — Увы, мои воспоминания он не убрал, и я действительно продолжаю считать тебя ребенком, хоть твои последние поступки и решения стали гораздо более взвешенными, чем я ожидал. Кажется, еще вчера ты мочился в пеленки, отрыгивал молоко мне на камзол и хватал меня за палец так, будто этот палец — единственная надежная вещь в мире. Помню, как я впервые увидел тебя. Ты был такой маленький и легкий, что я боялся взять тебя на руки. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что ты больше не тот нелюдимый и молчаливый мальчик, который ничего не понимает в жизни.

Это было логично. Эдвин видел Корбина пятнадцать лет подряд. Слышал крики по ночам, наблюдал за первыми шагами, болезнями, страхами, глупостями. Он пятнадцать лет привыкал видеть в сыне ребенка. Нельзя потребовать от человека за неделю изменить восприятие. Вернее, потребовать можно, но толку будет маловато. Я понимаю его.

— Я пони…

— До тебя у нас был ребенок, — одновременно со мной сказал отец.

Я застыл.

— Что?

— У нас была дочь. Она прожила три дня.

В кабинете стало оглушительно тихо. Даже головная боль, до этого настойчиво пульсировавшая в висках, отступила куда-то на задний план. По спине поползли мурашки размером со слона. Хотелось сказать что-нибудь, но все возможные слова выглядели жалкими и неуместными.

«Мне жаль»? А кому не жаль? «Я не знал»? Очевидно, что не знал.

— Мира месяц не вставала с кровати, — продолжал Эдвин. — Почти не разговаривала. Ее кормили с ложки, а она смотрела и смотрела в потолок. Я сидел рядом с ней часами. Говорил с ней, рассказывал о делах, о погоде, о людях, о цветах в саду… о чем угодно, лишь бы говорить с ней. Потом она встала, вернулась к жизни, но в ней тогда что-то сломалось.