— Я рада, что ты чувствуешь себя лучше, Корбин, — тихо произнесла мать.

Томас помог выбрать одежду, подходящую для публичного семейного обеда: тёмный сюртук, серый жилет, чистую рубашку и перчатки. Никакой траурной чёрной тяжести, какую предпочитал прежний Корбин, но и ничего яркого. На лацкане появилась небольшая серебряная булавка с гербом Даллосов.

Самостоятельное одевание после тренировки превратилось бы в отдельную проверку Выносливости, поэтому я не стал отказываться от помощи лакея. Томас застегнул неудобные пуговицы, поправил манжеты и отступил, оценивая результат с профессиональным вниманием.

Из зеркала на меня смотрел худой, бледноватый подросток из старого Дома. Здоровым он пока не выглядел, но и немедленно нести его обратно в постель не требовалось. Серый жилет скрывал излишнюю худобу, сюртук хорошо держал линию плеч, а серебряная булавка напоминала, что у этого болезненного мальчика есть еще и статус.

Родители уже ждали внизу. Эдвин оделся строго и почти буднично (хотя его «будничный» сюртук сидел так, как на Земле сидели вещи, заказанные в дорогущих фирмах и подшитые по фигуре). Мира выбрала синее платье с глубоким декольте, серебряные серьги и небольшую шляпу с тёмными перьями. Рядом с ней отец выглядел ещё сдержаннее, но вместе они выглядели классно и даже гармонично.

Двери особняка открылись. Семейная карета ждала во дворе. Для Корбина она была обычной вещью: он ездил в ней с детства, смотрел в те же окна и, вероятно, обращал на устройство экипажа не больше внимания, чем человек с Земли на салон вызванного такси. Для меня же это была первая настоящая поездка в карете, поэтому приходилось старательно играть равнодушие.

Снаружи экипаж выглядел сдержанно: чёрный лак на всей поверхности кареты, серебряная окантовка и небольшой герб Даллосов на дверце. Ни позолоты, ни статуй предков на крыше, ни кучера в мундире, способном ослепить встречных блеском пуговиц. Роскошь проявлялась иначе — в безупречно подогнанных деталях, в одинаковых тёмно-гнедых лошадях, начищенной упряжи и лакее, который спрыгнул с козел и открыл дверцу прежде, чем мы успели к ней подойти.

Внутри богатство выражалось сильнее. Сиденья были обиты густым тёмно-зелёным бархатом, стены затянуты узорчатым дамастом, под которым чувствовалась мягкая набивка (не удержался, потрогал), а на окнах висели тяжёлые шёлковые занавески. Ручки и крючки сделали из серебрёной бронзы, на полу лежал толстый ковёр, а под ногами уже стояла обитая кожей грелка с горячим кирпичом. Ни одна деталь не кричала о цене, но я уверен, каждая просто стоила больше, чем обычная семья в этом городе могла потратить за год.