– Отстой! После?

– Биология.

– Ну её в жопу! Прогуляешь.

– Вот так запросто?! Без справки? Ни за что! Что за палево?

Подозрительно тихо. Люба отвлеклась от пререканий с приятелем и огляделась. Пацаны внимательно следили за их разговором и ловили каждое слово. Сэро тоже заметил, посмотрел опять на Любу – хитро, ласково – и по-приятельски подмигнул. Старшеклассники переглянулись и одобрительно расхохотались.

Щеки Поспеловой заалели буйным маковым цветом. В насмешливых прозорливых чёрных глазах Ибрагимова она прочитала короткий и весьма простой посыл: «Поздно, Люба! Назад дороги нет. Пора выплыть из тени».

«Ты прав. Как всегда. Поздняк метаться», – тихоня обречённо вздохнула, не готовая к переменам, что без предупреждения накрыли её с головой в прекрасный майский денёк, не оставляя времени на раздумья да подготовку.

***

На черчении в 10 «А» впервые было тихо. Никто не хотел разбрасывать зажжённые спички, играть в карты, малевать глаза, плевать на пол или бросаться бумажками. Учитель, ошеломлённый безмолвием, даже поверил в себя. Мужчина от удивления не находил покоя: то вставал и топтался у доски, то садился на место и елозил на нём, будто от приступа чесотки.

Причина тишины, конечно, была в Поспеловой, что исподтишка, по мнению участливых ребят, увела крутого парня у всеобщей любимицы Виноградовой.

10-му «А» не хватило двадцати минут перемены, чтобы обмусолить сенсацию, оправиться от шока, и теперь в кабинете только и слышались нетерпеливый скрежет карандашей о тетрадные листы да быстрое перешёптывание.

За перемену одноклассники выжали из Лыткиной всё, что она знала об отношениях близнецов и тихони. Картавцев, захлёбываясь слюной, рассказал страждущим, как Имир подкатил на велике к отщепенке среди бела дня прямо на его глазах, не забыв, само собой, приврать да приукрасить в свою пользу.

Школьники охали, ахали, оскорблялись, всплёскивали руками для пущего трагизма. Кто-то не верил. Кто-то исподтишка, не от большого ума, посмеивался над Виноградовой. Кто-то крыл последними словами Любу, потому что на большее способен не был.

Камилла после устроенной сцены в столовой поражала всех ледяным спокойствием. Брюнетка не плакала, как ожидалось в её случае. Она упорно молчала, стиснув челюсть, и не отвечала даже взглядом ни на сочувственные вздохи, ни на пронырливые вопросики. Обескровленное лицо её выражало железобетонную упёртость.

Когда Поспелова по звонку вошла, все затихли и уставились на неё, будто на редкое ископаемое. Люба молча села на место. Она специально не стала смотреть по сторонам во имя сохранения последних нервных клеток. Лишь раз непроизвольно подняла глаза на Сысоева Матвея, усевшегося напротив, – её тут же обдало животной ненавистью, и она поспешила отвернуться.