«Это пустяки, дело житейское» — как говаривал герой из книги одной очень известной писательницы, которая в своё время очень не любила русских. Настолько не любила, что, судя по записям из дневника: «лучше до конца жизни говорить „хайль Гитлер“, чем быть под русскими». Потом, правда, поменяла своё мнение, но это было потом…

— Гога, я уже устал повторять вопрос, — вздохнул Зинчуков. — Мне проще начать тебе ломать пальцы. С какого начнём? Какой тебе не жалко? На ноге? Давай с мизинца…

Он легко ударил по носку каблуком ботинка. Удар был лёгким, мимолётным, как у чечёточника, но глаза у Гоги сделались по пять копеек, а рот открылся для крика.

Легкий удар ребром ладони по гортани задушил крик в зародыше, заставив Гогу закашляться. Зинчуков покачал головой и задушевным тоном спросил:

— Тебе сегодня уже не получится потанцевать. Ты уж извини. Но ты ещё можешь поднять стакан или закинуться дозой своей дряни, если ответишь на мой вопрос. Так что? Продолжим щёлкать пальчики?

— Он убьёт миня! Он убьёт… — просипел Гога.

— А так тебя убью я. И если Вишневский далеко, то я вот он, рядышком. И смерть твоя, барыга хренов, вовсе не будет быстрой. Я умею доставлять такую боль, что у тебя глаза лопнут раньше, чем взорвётся мозг. Так что постарайся запомнить всё, что видишь. Вскоре ты этого будешь лишен. Вот, смотри, я поднимаю ногу…

— Я скажу! Я всио скажу. Нэ убивай, нэ нада…

— Ну, не надо, так не надо. Говори…

Путаясь и сбиваясь, Гога начал говорить. Как оказалось, его и в самом деле курирует Вишневский, который наладил мосты с местным отделением милиции. Наркотики доставляют из Севастополя, через грузинских «друзей», которых Шеварнадзе выпер со своей исторической родины и те осели в дружелюбном крае.

Вишневский дружит с первым секретарем Ставропольского крайкома КПСС. Тот покровительствует ему и даже дает протекцию в Ленинграде. Я хмуро ухмыльнулся. Я знал, кто был первым секретарем. Знал и эта информация почему-то меня не удивляла.

— А почему пацана завалили? — спросил Зинчуков.

— Он слишкам борзый. Нэ захатэл на миня работать! Захатэл по жизни парядочным идти! А-а-а! Больна!

— Больно, говоришь? — задумчиво спросил Зинчуков. — Больно его матери, которая не дождется сына и вряд ли долго протянет… А кто его убивал?

— Да всэ. Каждый па разу или па два пырнул. Абкурились мы, а тут он… Так вы из-за нэго? Нэ убивай, а? Вазьми дэньги, там, пад палавицей в углу. Всё вазьми, нэ убивай, дарагой!

— Да, из-за него тоже. Миш, ты выйди пока на улицу, погуляй немного, а я скоро спущусь. Или посторожи на площадке, чтобы никакой страдалец не пришел невовремя, — сказал Зинчуков.