С девочками мы подружились, и теперь, рассевшись на берегу, весело болтали о том о сем. Лиса, Ира, то есть, примостилась рядом со мной на большом бревне, что мы принесли для сидения. Пышка-Валя то и дело пыталась как-то тронуть Микитку. Тот, как бы сторонился ее.

— Нравится, Валька-то? — Шепнул я Микитке, когда девушки всем взводом удалились в лес по своим делам.

— Угу, — промычал он неуверенно.

— Ну так позови ее до дома довезти, — улыбнулся я.

— Да как-то мне, — начал Микитка, разминая пальцы, — неловко.

— Да брось ты это. С ними так надо: нравится девка? Так ей и говоришь сразу, мол, нравишься! Если даже откажет, не помрешь от этого.

— Валька мне нравится, — повторил он.

— И ты ей, — я улыбнулся.

— Откуда знаешь?

— Так вижу.

— Ну… Ну ладно, — он сглотнул, шерудя красноватые угли, — попробую.

— Ты не попробуй, а сделай.

— Эх, — вздохнул, вдруг Казачок, — жаль Катьки нету. Соскучился я по ней. Поеду в гости сегодня.

— Только самосвал где по дороге не утопи, — пошутил я.

Когда мы допекли картошку, я принялся выковыривать черные клубни из углей. Кто-то из девочек достал спичечный коробок, полный соли.

Картошка была горячей, обжигала руки. Дымящаяся мякоть, нежная и мягкая, жгла небо и язык, если как следует не подуть. Давно забыл уж я такое едово. Казалось, сейчас, в этот самый день и час, была эта картошка вкуснее некуда.

Когда стали собираться, Микитка решился позвать Пышку к себе в кабину. Девушка с радостью согласилась. Лиса напросилась ко мне в самосвал. Я, впрочем, не возражал.

Смущенный Казачок взял на борт аж двух девочек. Беспокойный, он ходил и приговаривал:

— Только б Катька, аль еще кто с ее родственников меня не увидели! Вот стыд-то будет! Вот стыд-то будет! Ей-бо!

— Вы нас высадите у клуба, — сказала мне Лиса, — а дальше уж мы сами пойдем. Вам же по пути?

Так мы и поехали. По дороге Ира спросила у меня:

— А ты холостой?

— А что? — Хмыкнул я, включая дальний свет.

— А вдруг невеста увидит, как ты меня катаешь, — хитровато посмотрела на меня Лиса из-под темных своих ресниц.

Была Ира-Лиса красива: длинные ноги, тонкая талия, изящная грудь. Даже простая одежда станичницы не могла скрыть ее фигуры. Ни то чтобы скрыть. Она даже скорее ее подчеркивала.

А я сидел, вспоминал утреннюю медсестричку Машу и не мог определиться, кто ж из них красивее. Маша была девушка темной, жгучей красоты. Ира отличалась красотой иного толка, по-славянски светлой. Обе они мне нравились, хоть умри, не поймешь, какую выбрать?

— Ты обо мне, — сказала мне Ира, когда я высаживал ее возле мемориала неизвестному солдату, — невесте своей не говори. А то вдруг обидится. А хотя, — она задумалась, — пусть обижается! Проще тебя будет от ней увесть.