— Сердце рвётся на куски, — наконец произнёс Денис Васильевич, и в голосе его не было ни тени обычного шутовства. — Ну что ты за человек, Белявин? Ведь вроде бы собрались вечер приятно провести, а ты так спел, что хоть сейчас завещание пиши.
Как же! Приятно! Сразу по входу в шатер атмосфера прибивает и хочется рыдать.
Вот и сейчас. Кто-то невесело рассмеялся, но смех быстро затих. Трагикомедия. Слишком уж близкой оказалась тема. Я и сам почувствовал, что несколько перестарался с настроением, хотя изначально именно такого впечатления и добивался. Пожалуй, в нынешнем положении любая песня о смерти воспринималась значительно острее, чем в моей прежней жизни, когда после подобных посиделок все спокойно расходились по домам.
А ведь эту песню я долгое время считал народной. Причём настолько древней, что люди начала девятнадцатого века вполне могли её знать. Но память, как назло, иногда подбрасывала совершенно неожиданные сведения. Вот и сейчас перед глазами словно возникла картинка из прежней жизни, а вместе с ней — обрывок разговора о том, что песня на самом деле появилась значительно позже 1812 года.
Нет, никакой мистики здесь не было. Не слышал я таинственных голосов из будущего, и уж тем более не разговаривала со мной невидимая колонка с искусственным интеллектом. Просто память порой вела себя удивительно странно. Вроде бы давно забыл какой-нибудь разговор, случайно услышанный много лет назад, а потом вдруг вспоминал не только сказанное, но даже обстановку, в которой это происходило. Причём слова словно произносил кто-то совсем рядом, хотя на самом деле человек находился где-то далеко, в другой жизни, которой для меня уже не существовало.
Так что на эту песню я всё-таки решился. Как, впрочем, и на некоторые другие.
— Так, может, ваше высокоблагородие, не стоит больше сердце рвать? — произнёс я, обращаясь к Давыдову. — Завтра ведь в поход отправляемся. А то ещё передумаете брать меня с собой, решив, что от моих песен одна тоска да преждевременная седина.
— Не дождёшься! — усмехнулся подполковник, постепенно возвращаясь к привычному настроению. — Теперь уж без тебя никуда. Кто нам ещё перед боем душу выворачивать станет? Нынча расчувствуемся, сил на то не останется в бою. Только бить неприятеля, а не думать о стороннем.
Я улыбнулся вместе с остальными, но внутри неожиданно почувствовал смущение. Причём смущение какое-то почти греховное, словно меня застали за занятием, которым порядочному человеку следовало бы стыдиться. А ведь причина была проста: мне нравилось происходящее. Нравилось, что люди слушали меня, что ждали новых песен, что даже знаменитый Денис Давыдов, сам поэт и человек далеко не последний в военном обществе, смотрел с таким искренним восхищением.