На всех приемах видных домов Петербурга, да и Москвы, армию буквально «гнали» в бой. Конечно же разговорами и порой криками делали это. Некоторые, так и вовсе… до чего дошло… отказались от французского вина на приемах и обедах.
Императору постоянно капали на уши, убеждая, что необходимо что-то делать, что бесконечное отступление неприлично и что Александр Павлович теряет своё величие в глазах подданных и всей Европы.
Последний довод ранил государя особенно сильно. Настолько, что он постепенно забыл собственные обещания, данные Михаилу Богдановичу Барклаю де Толли. А ведь в приватных беседах император заверял командующего, что защитит его от любых нападок, поддержит перед генералами и позволит делать своё дело, не оглядываясь на недовольных.
Александр Павлович, путь и не желал свои подписи ставить под документами Барклая, но заверял, что всячески поддержит, что считает правильной стратегию «выжженной земли».
Спросил бы Барклай-де-Толли, как обошлись с любимчиком царя, Михаилом Михайловичем Сперанским, которому император так же клялся в любви и во всемерной поддержке многих начинаний гениального чиновника и новатора. Ссылка… забвение… Но кто же станет осуждать государя? Так, может только чуть-чуть. И то в кругу особо близких людей.
Так что теперь об этих обещаниях Барклаю предпочитали не вспоминать, даже те, кто был уверен, что подобное имело место быть.
И Багратион прекрасно понимал, что Александр Павлович вряд ли когда-нибудь публично подтвердит свои прежние слова. Удобнее было найти виновного, возложить на него ответственность за отступление и предоставить армии нового командующего, которого столь настойчиво требовало общественное мнение.
Впрочем, самому Петру Ивановичу от этого становилось не по себе. Он слишком хорошо понимал, что приложил руку к происходящему. Если бы не его собственные усилия и старания тех генералов, которым он вовремя не дал по рукам, если бы не многочисленные реляции, отправленные не только императору, но и влиятельным покровителям в Петербурге и Москве, всё могло сложиться иначе.
Да и сам князь время от времени позволял себе обронить одну-две фразы, намекая, что весьма недоволен действиями Барклая. При этом он непременно подчёркивал собственную дисциплинированность и готовность подчиняться даже самому неудачливому начальнику, если такова воля государя. Получалось красиво: Багратион и с командующим не согласен, и субординацию свято чтит. Вот только теперь выяснилось, что государева воля может оказаться куда менее твёрдой, чем представлялось.