«А вот если бы он порылся в моих бумагах,» — подумал Багратион, чувствуя неприятный укол совести, — «для Михаила Богдановича это стало бы весьма скверным открытием».
Князь ведь писал. И немало. Была у него переписка и с Кутузовым, человеком значительно более хитрым, чем сам Багратион. Михаил Илларионович умел выражать своё мнение так, что при необходимости любое его письмо можно было истолковать совершенно противоположным образом. Лишь незначительные намёки позволяли понять, что Кутузов разделяет недовольство князя и считает Барклая человеком, чуждым верхушке русской армии. Но прямых обвинений старый лис избегал, предпочитая предоставлять другим возможность высказываться откровеннее.
Прошло ещё минут пятнадцать. Багратион откинулся на спинку кресла с таким видом, словно только что участвовал в важнейшем генеральном сражении и едва сумел выбраться из самой кровавой его части.
Перебор бумаг утомил его значительно сильнее, чем многочасовая верховая езда. Но хуже всего было то, что он так и не нашёл ни одной зацепки, ни одного крючка, на который можно было бы подвесить собственную совесть и избавиться от неприятного чувства вины.
Барклай не писал о нём ничего дурного. По крайней мере, в просмотренных документах. И это раздражало ещё сильнее, чем откровенная брань. Князь уже представлял, какой позор предстоит пережить Михаилу Богдановичу, когда на него начнут сваливать все предыдущие неудачи русской армии. Причём наверняка найдутся люди, которые станут делать это с таким усердием, словно лично присутствовали при каждом отступлении и заранее знали, как следовало поступить.
Самое неприятное заключалось в другой мысли, которую Багратион старательно от себя отгонял. Если теперь какие-нибудь неудачи случатся уже при его командовании, всегда можно будет объяснить их ошибочной, а то и преступной системой, созданной предшественником. Мол, исправить накопившиеся недостатки за несколько дней невозможно, требуется время, а потому не следует требовать от нового командующего немедленных чудес. Мысль была настолько удобной, что князю стало противно от самого себя.
Он посмотрел на стоявший неподалёку, у дивана, на круглом белом столике с изящными ножками, графин с вином, но пить почему-то расхотелось. При всей своей огненной натуре, при всей любви к женщинам, весёлым застольям и шумному обществу Багратион привык справляться с настоящими тревогами самостоятельно. Вино могло развеселить, женщина — отвлечь, а приятная беседа — заставить забыть неприятности, но ни одно из этих средств не помогало, когда приходилось оставаться наедине с собственной совестью.