Когда её увозят, рука Кенны вываливается из тачки. Её пальцы волочатся по грязи. Я вижу, что они движутся. Она цепляется за жизнь. Медленно 3 её пальца складываются в ладонь, большой указывает вперёд, а указательный вытягивается. Я не сразу понимаю, что она делает. Она складывает пальцами букву "L". Это её последнее послание нам: свобода, освобождение.
Воспоминания о Кенне в детстве вспыхивают у меня перед глазами. Я вижу, как блестят её глаза, когда воскресным утром она ест с тобой кукурузные лепёшки. Помнишь, как ей нравились мои лепёшки? Я слышу её смех, когда мы учим её танцевать сальсу у нас на кухне. Она проводила у нас бесчисленное количество вечеров за домашкой. Она всегда была такой радостной и доброй. Она навсегда останется нам родной.
Офицеры СД окружают нас. Их волнение — предупреждение о том, что если мы не прекратим наш траурный митинг, начнётся ещё большее насилие. От работы в шахте никого не освобождали. Рания должна отправляться в шахту, а я — на кухню.
После этой жатвы во мне что-то изменилось. Забрав Кенну, они забрали мой страх. Если раньше я была в шоке, то теперь я в ярости. Хочется не мести, а свободы. И теперь ясно, что есть только один путь к свободе: СОЛИС.
Я молча работаю на кухне — нарезаю гнилую морковь и опускаю кусочки бледно-оранжевой кашицы в кастрюлю с кипящей водой. Мимо проходит офицер и с отвращением фыркает при виде еды. Не подумав, я говорю:
— Извините, сэр. Можно мне сходить в туалет?
Дочка, я чувствую, как моими устами говорит Нелини.
— Нет. Ты и так начала позже.
— Но, сэр, у меня женская проблема. Мне...
— Заткнись! Просто иди. Убирайся отсюда, — он бьёт меня дубинкой, а затем отходит.
Какие же они тут идиоты, дочка! Как заговоришь о месячных — и они мгновенно превращаются в младенцев мужского пола. Кроме того, если бы они знали что-нибудь о наших телах, они бы понимали, что ни у кого здесь не бывает месячных. Мы слишком истощены, чтобы овулировать. Мы немногим больше, чем пыль.
Но они явно не знают, на что мы способны.
Я бегу в туалет за второй палаткой. Поблизости нет ни одного офицера. Я закрываю за собой дверь. Она не запирается, поэтому я обращаюсь с молитвой к Богу: "Отче наш, не давай мне повода снова проклинать тебя".
Туалет выложен из мелких кирпичей, с жестяной крышей и без электричества. Дыра, которую имела в виду Нелини, — та самая, куда мы справляем естественные нужды. Это отвратительно, и я избавлю тебя от подробностей, за исключением того, что кирпич, о котором говорила Нелини, находился рядом с этой дырой. Опускаюсь на колени, и меня тут же тошнит от запаха дерьма и мочи. Я проглатываю кислую желчь, поднимающуюся к горлу. Тело не помешает мне понять, что скрывается за этим кирпичом.