Не могу поверить, что мне и завтра предстоит провести целый день.
Я кое-как поднимаюсь и, пошатываясь, бреду к палатке, из которой пахнет едой. Но у входа выстроилась длинная очередь измученных голодом заключённых, и вряд ли я смогу так долго стоять. Итак, я возвращаюсь в клетку, которую теперь называю домом. Или адом. Наверное, оба слова одинаково верны. Не знаю, куда ещё пойти, где ещё побыть. До меня постепенно доходит, что это не временно. Никто не вытащит меня отсюда. Никто даже не ждёт увидеть меня в живых.
У меня никого нет. Точка.
Когда я вспоминаю, как мама стояла под навесом с Гэвином, когда я направлялась в учебку. Помню лишь облако дыма от сигарет и насмешку на их лицах. Они возмутятся и рассердятся, когда узнают, что я сделала, чтобы попасть сюда. Они ни за что не примут меня назад.
Да и не очень хочется.
Рания
Вечером в столовой Иза спрашивает меня, когда будетпредставление . Прежде чем я успеваю ответить, Кенна говорит:
— Сегодня вечером! Через час! Не опаздывай!
Иза улыбается так широко, что у меня болят щёки при одном взгляде на неё.
Изу перевели в нашу клетку несколько месяцев назад. Она была крошечной, с вьющимися тёмными косами и родинкой в форме сердечка у левого уха. Кажется, она из Эквадора. Иза всегда спала на металлическом лежаке рядом со мной, и когда я спросила её, сколько ей лет, она показала 6 пальцев. Её и других маленьких детей заставляют убирать казармы офицеров СД в течение дня, что, по моему мнению, не так жестоко, нежели посылать их в шахты. Но ночью они всё равно возвращаются в клетки уставшие и голодные.
У Изы здесь ни матери, ни других взрослых, присматривающих за ней. Не знаю, привезли ли её сюда одну или те, кто присматривал за ней, погибли. Мне хотелось сказать ей, что я тоже сирота. Что от этого больнее всего на свете независимо от того, сколько тебе лет или когда ты говоришь "прощай". Но поначалу Иза была неразговорчива. Ночью она обычно сворачивалась калачиком рядом с Лилианой, а та гладила её по волосам, пока девочка не засыпала. Когда это не помогало, Кенна пела ей колыбельные. Время от времени Иза пыталась подпевать. Едва она засыпала, я слышала еле слышный шёпот:
— Спасибо вам, сеньорита Кенна, — и едва сдерживала слёзы. Потому что даже по 50 человек в клетке каждая из нас ужасно одинока.
Однажды вечером, несколько недель назад, Иза подошла ко мне и начала снимать тонкую робу, который мы все тут обязаны носить.
— Нет, нет! — сказала я ей. — Что ты делаешь?
Она была тощей, как и все мы. У неё торчали рёбра, как у скелета. Но Иза не останавливалась. Она вывернулась из своей робы и протянула её мне.