И чем я теперь лучше него? Ведь могу остаться, оберегать Люсиль от бед, из которых состоит этот свет, видеть, как она растет, как в ее глазах появляется разум, радоваться маленьким победам, расстраиваться из-за неудач, и никто из моих собратьев меня не осудит, все примут такое решение как должное. Тем более что наше путешествие является безумием с любой точки зрения. В первую очередь потому, что оно не имеет какого-либо смысла, как в принципе любая месть. Подозреваю, что, кроме Монброна, никто не сможет дать связного ответа, если ему зададут простой прямой вопрос: «А вы зачем туда вообще едете?».

Больше скажу — никто даже самому себе этот вопрос не задает, чтобы не убедиться в том, что на него ответа нет. И я в том числе. За то, что случилось тогда, прошлой весной? Так давно все прогорело и пеплом подернулось.

Но вот только есть что-то большее, чем голос разума, что-то необъяснимое простыми словами. Оно — внутри, в нас, навсегда. Потому мы тут все и собрались, даже осознавая, насколько нелепы наши устремления.

Вот и выходит, что я немногим лучше своего папаши оказался. Одна надежда на то, что получится вернуться обратно до того момента, когда Миралинде будет задан вопрос:

— А где мой папа?

Ну или на то, что она не слишком уж большим подонком станет меня считать в том случае, если вернуться не получится.

— Подержи, — протянул я малышку Миралинде, после стянул с шеи медальон, полученный мной от Ворона, и нацепил его на шею Люсиль. — Пусть у нее останется. Тем более что мне ей больше и нечего передать. Это все, что есть, не считая оружия.

Вообще-то у меня еще имелся медальон, подаренный Агриппой, но это совсем уж другое. Зачем он ей?

Коня после прощания я пришпорил первым и оборачиваться не стал. Нет-нет, никаких комков в горле, никаких «не выдержу и поеду к ним», ничего такого. Просто не хотелось — и все.

— Миралинда стала бы хорошей матерью, — заметил Гарольд, пристраивая свою лошадь рядом с моей. — Она за Люсиль всю дорогу ходила, как-то даже три ночи не спала. Вообще глаз не сомкнула. Море неспокойное было, когда мы из Силистрии уносили ноги, малышка качку не очень хорошо переносила. Так что ты не переживай.

— А как Луара погибла? — спросил я у него, чтобы как-нибудь перевести тему.

— Глупо, — помрачнел мой друг. — Отряд, к которому мы примкнули, хотел пробиться к побережью, причем нам повезло, мы смогли прорвать оборону имперцев. Почти ушли, и вот тут — арбалетный болт, причем на излете. Он перебил ей позвоночник и кишки порвал. Одно хорошо — боли после этого она не чувствовала совершенно.