— Не твоего ума дело, обезьяна! — Андреас напрягся.

Даже я уловил, насколько резко изменилась атмосфера. Казалось, орк-гигант вот-вот превратится в берсерка. Его сердцебиение замедлилось. А у Гауса, наоборот, подскочило раза в два.

— Это моя добыча! — Андреас указал ножом на лежащего на полу Джуза. — Я уйду отсюда с ней или равноценной компенсацией. Жизни парламентёра хватит!

Гаус с нескрываемой ненавистью глянул на меня.

— Хочешь сохранить ему жизнь? — его взгляд сместился на Гуладора. — Так предложи мне за неё достойный выкуп, обезьяна! Если надо, я объявлю войну тебе и всему твоему племени, но не отступлю. Не в этот раз! Не после всего того урона репутации, что Довлатов мне нанёс.

Гуладор замер неподвижной скалой, задумчиво потирая свой подбородок. На секунду мне показалось, что в толпе неподалёку мелькнул Романов.

— Шакалы, чви, — орк-гигант взглядом, полным презрения, прошёлся по свите Гауса. — У вас нет воинской чести. Орки не станут вести с вами дела, чви. Ради Содружества я позволю вам сейчас уйти.

В глазах Андреаса блеснуло безумие.

— Хо-хо! Нет, обезьяна… Ты сам-то себя слышал? Позволишь нам уйти? Ты вообще слышал, что я сказал. Либо жизнь Довлатова, либо содержимое рюкзака, — Гаус, нервно тряся рукой, указал на рюкзак Джуза. — Я знаю, что там эфирные усилители Древних. Сокровище четвёртого этапа! С их помощью те, кто застрял на своём ранге в комнате-награде, наполненной эфиром, получат ещё больше шансов на прорыв.

Один из свиты Гауса хмыкнул.

— Мы так не договаривались, Андреас. Нахрена мне жизнь этого парня? Долгато… или как его там.

Гаус, хищно улыбнувшись, указал на Гуладора.

— Она нужна ему. Спасибо, Мохиндер. Теперь я понимаю, что жизнь парламентёра важна оркам Скальных Великанов.

Андреас, Гуладор, Мохиндер, архонты из их свиты…

[Моё мнение ни во что не ставят?] — от этой мысли в сознании шевельнулись почти позабытые воспоминания.

Родовое поместье под Москвой, кабинет отца. Разорванный золотой паспорт аристократа летит в лицо патриарха. Да-а-а, вот оно! В сознании Салтыковых моё мнение всегда весило в девяносто девять раз меньше, чем их собственное. За все четырнадцать лет жизни в том доме никто ни разу передо мной так и не извинился.

Стоя перед Андреасом, я вдруг покачнулся. Картинка перед глазами поплыла.

[С тобой не случилось ничего хорошего, Миха,] — слышу голос деда наяву, он сказал мне это во время первого серьёзного разговора на старой квартире. —[Дар Довлатовых не пробуждается просто так. Гнев! Жаркий, полный силы саморазрушения и тёмных чувств, что не выразить словами! Вот, что выводит дар Довлатовых из глубокой спячки.]