— В казённый дом, в котором живёт мой батюшка, Горислав Иванович Совин, пока занимает должность градоначальника, — с улыбкой ответил Тихону батюшка. — Усадьба-то Совиных под Муромом, мы туда только на зимний солнцеворот попадём.

— Ага. Понятно. То есть я — внук градоначальника, — примиряясь с суровой реальностью, которая никак не хотела позволить ему стать простой массовкой, сказал спокойно Тихон.

— И не только градоначальника, но и губного старосты, — сказала матушка, спустившись на тротуар. — Но к моим родителям мы в следующее воскресенье отправимся.

Обалдеть. Один дед — мэр, другой — начальник полиции, прокурор и, частично, судья в одном флаконе. Спокойная жизнь помахала Тихону ручкой и сиганула в море с утеса. Главный городской судья в Кремнах, конечно, князь кремля. То есть начальник крепости. Но то по особо крупным делам. А по мелочёвке принимал решения о наказании именно губной староста.

"Молодец, Тихон, хороших родителей себе выбрал, умница. Тихие, скромные, богатством не отличающиеся, твёрдый средний класс. Всего лишь подьячий городской управы и домохозяйка, ага. Вот что мешало на пиру поинтересоваться их родителями?! Лень? Ладно, родители. У Совиных, оказывается, усадьба под Муромом! Усадьба!"

Тихон, в отличие от многих сверстников, прекрасно понимал, что это значит. Земельный надел в родовой собственности есть не у всех. Тем более, в центральных воеводствах. То есть род Совиных — из тех, первых, пришедших в эти северные земли и перешедших под крыло нового Рода. Понятно, что они всего лишь боярские дети. Но это лишь говорит о том, что на протяжении тысячелетия этим бездарным слабосилкам хватало смекалки и изворотливости ни разу не поставить на кон судьбу всего рода.

"Хм… Возможно, у меня ещё есть шанс на спокойную жизнь," — успокоился Тихон.

— Понятно, — сказал Тихон, делая шаг вперёд, к своим названным родителям. — Батюшка, ты у матушки свёрток забери, тяжёлый он.

— Тихон! И ты туда же! Мне и Глаши с Иваном хватает. Ну в самом деле! Он не тяжёлый! В нём и полпуда нет!

Понятно, придётся использовать запрещённый приём.

— Матушка, ну уважьте болящего ребёнка, — состроив жалобное выражение лица с печальными глазками, сказал Тихон. — Ну не носите вы тяжёлое, пожалуйста.

Стыдно, конечно, использовать своё милое детское личико в качестве инструмента для убеждения, но что поделать? Зато матушка безропотно отдала свёрток батюшке.

— Уже не ношу, не ношу, только не расстраивайся! Давай, идём скорее внутрь, — беря Тихона за руку, сказала Василиса Никитишна и шагнула на крыльцо.