Как ни странно, но первым, поняв меня, с моими доводами согласился Борис Львович. Он накрыл рукой лежавшую на столе мою ладонь и сжал ее. После этого, оборвав на полуслове свой очередной довод, умолкла и Пана Борисовна.

— Но как же так, Лева?! — она растерянно смотрела на брата, — Это же всегда был наш дом! И Лариса, и Сонечка… — она не договорила и отвернулась.

У меня в голове, сквозь свинцовую тяжесть проступила даже не мысль, а какое-то смутное колебание. И я за это колебание уцепился.

— Послушайте меня! — я обвел брата с сестрой взглядом, которым хотел убедить их в правильности своего неожиданного для самого себя решения.

— Тех тварей, — я уже прямо смотрел в глаза Лишневскому, — Тех тварей я убил. Обоих. И того, кто принял решение по Соне, и того, кто его исполнил. — профессор жадно ловил каждое слово, что-то пристально высматривая в моих глазах. И по этому взгляду я понял, что останавливаться с подробностями не нужно и продолжил, — В могилу они легли еще живыми. Так, живыми, я их и закопал.

С последними словами из меня неожиданно ушла вся накопленная за эти месяцы тяжесть.

Лев Борисович сидел уже с прямой спиной и его глаза постепенно наполнялись еще чем-то, кроме тоски и безразличия ко всему происходящему вокруг. Потом он встал и твердым шагом направился к серванту. Вернулся он оттуда с бутылкой коньяка и с тремя пузатыми бокалами. Потом также молча наполнил их до половины. Дождавшись, когда мы с Паной Борисовной поднимем свои посудины, он с нами чокнулся своим бокалом и с видимым удовольствием выпил до дна. За ним последовала его сестра, а потом и я.

— Говори дальше, ты ведь не все еще сказал? — заинтересованно посмотрел на меня Лишневский.

— Со мной был мой друг. Сослуживец. Он все знал и мне помогал, — продолжил я, чувствуя, что тонкая ледяная преграда между нами куда-то пропала, — Хороший, честный парень. Семейный. Мать, жена и дочка, — я видел, что мою мысль профессор уловил и отвергать ее не спешит.

— Ну! — кивком поощрил меня Лев Борисович и опять наполнил бокалы, не обратив внимания на укоризненный взгляд сестры.

— У него с жильем проблемы, они вчетвером в коммуналке живут, — быстро закончил я и взял в руки посуду с напитком. — Пропишите его в эту квартиру, так правильнее будет!

— Его одного прописать не получится. У него жена и дочь, — отрицательно покачал головой профессор, — Мать его прописать надо, — он опять звонко чокнулся с нами и смачно выпил, — А потом они с его матерью обменяются.

Лев Борисович Лишневский улыбнулся. Впервые после смерти дочери.