— Бл#, да ну её на х#й! — побелевшими губами обреченно прошептал Нагаев, — Ведь знал же, что она не отстанет! — его плечи безвольно поникли, — Она мне на последнем допросе слово дала, что закроет, — в который уже раз пожаловался мне друг на это недоброе обещание Клюйко. Но к его чести, прочь бежать Нагаев не кинулся.

Причины появления в этом месте и в это время старшего следователя по особо важным делам областной прокуратуры, мне были неизвестны. Но вряд ли это как-то соотносилось с моим здесь присутствием. Значит, это случайность. Тем не менее, случайность эта, обернувшись публичным скандалом, уже через несколько секунд станет роковой. Для меня роковой. И, наверное, для Вовы тоже. Ему достанется прицепом. Эта баба, абсолютно точно, слетела с катушек и в данный момент себя не контролирует. И причиной ее безудержной ярости, приходится признать, скорее всего, являюсь я. Не Вова же! Его крови она напилась вдоволь еще во время многочисленных допросов и очных ставок с джигитами и с их предводителем Ягутяном.

Я ничуть не сомневался, что немногим позже, когда бешенная тетка придет в себя, она, чтобы не выглядеть на всю правоохранительную область взбаламошной дурой, найдет оправдание своей бабьей ярости. Причем такое, которое всех устроит. Но лично мне такое оправдание ничего хорошего не сулит. Она, просто, к уже имеющемуся, накопает на меня еще чуток дерьма и вполне обоснованно закроет меня в чулан. Поводов для этого надзирающему органу я надавал предостаточно. И это тоже надо признать со всей объективной определенностью. Уж чего-чего, а погарцевал-то я от души и тут ничего не попишешь...

Взбесившуюся Эльвиру надо было срочно чем-то отвлекать. В данном конкретном случае, самым лучшим выходом был бы удар по её голове резиновым молотком рихтовщика. Но молотка сейчас при мне не было. Ни резинового, ни обыкновенного. Стало быть, опять надо импровизировать. И я шагнул навстречу сумасшедшему локомотиву.

Обхватив покрепче стремительно налетевшую на меня женщину, я немного опрокинул ее назад. Воспользовавшись ее секундным замешательством, впился поцелуем в что-то мне орущий и злобно перекошенный рот. Через мгновение прокурорская самка начала дико рваться из моих рук, но я вжал ее в себя изо всех сил, со страхом думая только об одном. Не обглодала бы она мне губы в приступе ярости и не откусила бы язык. Не обглодала и не откусила. И не от доброты, я думаю, а от бескрайней растерянности, и от абсурдности происходящего.

— Намёки излишни, душа моя! Люблю тебя больше жизни! Готова ли ты стать матерью?