Я пил чай и рассматривал два десятка разнокалиберных фотокарточек. На них на всех присутствовал прыщавый урод, которого Гудошников назвал Ладягиным Яшкой. Карточки были разные. Как совсем маленькие, с белым углом для документов, так и побольше, групповые. Яшка узнавался везде. Наглая угрястая физиономия один в один совпадала с той, что совсем недавно я видел за обоссанной остановкой.

Прошло минут двадцать, мы уже заварили вторую литровую банку «купчика», когда зазвенел внутренний телефон. Николай поднял трубку секунд пять слушал, потом сказал «Понял! Спасибо, Геворк Григорыч!» и дал отбой.

— Шухер! Начальник РОВД приехал! Подполковник Герасин. И, похоже, что одного из задержанных отмазывать будут! Золотой мужик Айрапетян, предупредил! — Жданов быстро прятал в стол кипятильник и недопитый чай. — В общем, так, мы тут с тобой работаем, жуликов опознаем! — он достал из ящика четыре больших фотоальбома, один из которых протянул мне.

Как и ожидалось, дверь открылась без стука. В кабинет ввалился крупный мужик под полтинник. По тому, как шустро вскочил Жданов, я понял, что это и есть их главный райотдельский начальник. Пришлось подняться и мне.

По-хозяйски пройдя к столу, он уселся на место Жданова и, уставившись на меня, повелел своему оперу доложить по разбою. Жданов доложил. От самого начала и до своей поездки по адресу Ладягина. Подполковник слушал молча, не отрывая от меня тяжелого взгляда.

— Так это ты, что ли всех жуликов перекалечил? — хмуро поинтересовался он.

— Только двоих. И я их не калечил, я пресекал тяжкие преступления! — продолжая стоять, ответил я Герасину, — Я сам следователь и давать квалификацию умею, товарищ подполковник! Не превысил я пределов необходимой обороны! — отворачивать взгляда я не стал.

Герасин хотел что-то еще сказать и уже открыл рот, как от сильного толчка дверь в кабинет распахнулась. В оперские хоромы влетел сначала колобок в распахнутой дубленке, под которой благородно синел спортивный костюм Адидаслера, а за ним степенно вошел импозантный мужик. И одет он был точно в такую же дубленку, только смотрелась она на нем гораздо шикарнее. Пахло от него дорогой значительностью. И коньяк, им совсем недавно употребленный, и одеколон, которым он брызнулся в меру еще утром, были не отечественными и стоили они немало. С одного склада отовариваются, не к месту пришла в голову завистливая первая мысль. А вторая подсказала, что стул придется уступить.

— Кто?!! — как резаный поросенок завизжал колобок, — Кто изуродовал моего сына? — он ненавидяще обводил мятущимся взглядом присутствующих, не пропуская и Герасина.