Станки были именно такими, какие я видел на картинках в учебниках по истории техники — доэлектрическая эра, ручной или ножной привод, минимум металлических деталей. Никаких подшипников качения, естественно, только скольжения, бронзовые втулки в лучшем случае. Допуски при таком производстве… я поморщился. Плюс-минус лапоть, не меньше.

Часть оборудования явно выволокли отсюда давным-давно, ведь на полу виднелись борозды в пыли, уходящие к дверям. Часть оставили и непонятно почему. Может, слишком тяжёлое? Или просто не нашли на это покупателя?

В памяти Петра, в той части, которая была мне доступна, не нашлось ни слова про это место — только пустота и обрывки каких-то эмоций: надежда, отчаяние, решимость. Мальчишка явно что-то здесь искал, чего-то хотел, но конкретных воспоминаний не было.

Я подошёл к ближайшему станку и с прищуром оглядел его, пытаясь пробиться сквозь слои паутины, оплетающей механизм.

— Так… — наклонился ближе, разглядывая детали. — Токарный станок, безусловно. Ножной привод — вот педаль внизу, вот передача на шпиндель через ременную систему. Суппорт простейший, даже без продольной подачи — похоже, всё делалось вручную, на глаз.

Я провёл пальцем по станине, оставляя в пыли чёткую борозду.

— Металл коррозировал, но не критично. Дерево… — постучал по станине, прислушиваясь к звуку. — Сухое, не гнилое. Если почистить и смазать, может, ещё заработает.

Покачал головой — привычка разговаривать с самим собой осталась от прошлой жизни. Я двинулся дальше, осматривая помещение. Костыль пришлось взять, ведь без него правая нога подламывалась при каждом шаге, отзываясь глухой ноющей болью где-то в районе колена.

Прошёл мимо ещё нескольких станков примерно того же уровня, что и первый. Ручной сверлильный, какой-то примитивный фрезерный, что-то похожее на гибочный пресс. Всё в том же состоянии: пыль, ржавчина, паутина. Но не развалины, а скорее долго простоявшее без использования, но потенциально рабочее оборудование.

И тут мой взгляд упал на дальний угол цеха.

Там, в полумраке, где тусклый свет из щелей в крыше едва рассеивал темноту, стояла фигура — огромная, неподвижная, скрытая под каким-то покрывалом, изъеденным временем, пожелтевшим от старости, но всё ещё достаточно плотным, чтобы скрывать то, что находилось под ним.

Фигура стояла совершенно неподвижно, как призрак, застывший в углу, как статуя.

Выдохнув облако пара, только сейчас я заметил, насколько холодно в этом помещении — пар от дыхания был отчётливо виден. Покрепче перехватил костыль и, хромая на правую ногу, медленно побрёл в сторону этой фигуры, застывшей в дальнем углу крохотного цеха.