Дядя. Крупный, краснолицый мужик с маленькими злыми глазками и тяжёлыми кулаками. Он пьян — это видно по его шаткой походке и мутному взгляду.

— Ты что это, щенок, мастеришь? Опять свои безделицы вместо работы?

Удар. Резкий, от которого мальчик летит на землю как тряпичная кукла. Потом ещё удар ногой в бок. И ещё один…

— Покажу тебе, как бездельничать! Дармоед! На мою шею повесили!

Мальчик падает неудачно, нога подворачивается под странным углом, раздаётся хруст, и крик… детский крик, полный боли и ужаса…

Я заорал. Или это заорал тот мальчик — уже не понять. Образы прекратились так же внезапно, как начались, оставив после себя пульсирующую боль в висках и горький привкус чужой памяти на языке.

Петр. Мальчика звали Пётр.

Я это знал теперь так же точно, как знал собственное имя — Александр Петрович Сорокин, сорок семь лет, инженер-технолог высшей категории… бывший инженер.

Сломанная нога. Неправильно сросшийся перелом, потому что денег на лекаря не было, а дядька просто примотал ногу к палкам и велел не ныть. И с тех пор хромота. Навсегда. На всю оставшуюся жизнь.

Калека.

Слово всплыло из глубин чужой памяти, окрашенное таким количеством боли и унижения, что меня замутило. Сколько раз мальчишка слышал это слово? Сколько раз его бросали ему в лицо соседские дети, знакомые, сам дядька?

Потирая распухшие виски, я кое-как дополз до каменного порога и сел, привалившись спиной к чему-то твёрдому. Голова раскалывалась, тело дрожало от холода, а разум отчаянно пытался собрать осколки реальности в какую-то связную картину.

Получается, я попал в тело хромоножки, которого зовут Пётр.

Мысль была настолько абсурдной, что невольно хмыкнул и тут же закашлялся, потому что горло всё ещё горело огнём после всей той воды, что выплюнул.

Попаданец. Я, мать вашу, попаданец. Как в тех дурацких книжках, которые иногда мелькали в рекламе на телефоне. «Инженер попадает в тело крестьянина» или «Программист становится князем». Только вот в тех книжках, насколько помнил по аннотациям, герои обычно попадали в тела красавцев-аристократов или хотя бы здоровых мужиков, а не в… в это.

Опустил взгляд на свои руки — тонкие, бледные, с длинными пальцами и грязью под ногтями. Руки не рабочего человека, но и не дворянина — руки того, кто всю жизнь пытался что-то мастерить, но его не пускали дальше черновой работы.

Парнишка погиб.

Эта мысль пришла следом, принеся с собой странное чувство — не скорбь, а скорее… сочувствие? Какой-то незнакомый мальчишка-калека умер, и теперь его тело занял сорокасемилетний инженер с Тульского оружейного завода. Справедливо ли это? Правильно ли?