Я замер, затаив дыхание. Ох, как давно я не слышал этого колдовского звука! Как тихий треск свечи настраивает нас на правду документа, так и этот, на первый взгляд — лишний шум, каким-то волшебным образом делает музыку настоящей. Есть в этом что-то от таинства рукоположения, передающего тепло ладоней Петра от поколения к поколенью — глубина дорожек винила так же напрямую восходит к дуновению воздуха у губ артиста; поэтому, слушая винил, мы ощущаем жизнь.

Еще миг мы вместе нависали над плывущим по кругу диском, а потом серебряный голос прочувствованно вывел:

— Томбэ ля нэжэ…

— Тю нэ вьендра па се суар… — на удивление ловко грассируя, негромко напела Яся, отступая к креслу.

Она уютно устроилась в нем, забравшись с обеими ногами, и прихватила полы халата коленями. Я встал к машинке напротив, и на музыку начал накладываться короткий стрекот челнока. Но Ясе это не мешало — она умиротворенно покачивала головой в такт и в некоторых местах чуть слышно напевала.

Эта элегическая расслабленность ее и подвела — пола халата предательски выскользнула и упала на пол, приоткрыв стройное бедро почти на всю его длину.

— Ой, — дернулась она, уловив мой возгоревшийся взгляд.

— Ой, — повторил я, напрочь запарывая шов, — да чтоб тебя! Выгоню!

Яська торопливо вернула строптивую полу на место и укорила, глядя исподлобья:

— А вот на Тому так смотри.

— Всеядная я… — предпринял попытку хоть как-то оправдаться.

— Хорошо хоть не плотоядная, — усмехнулась она, уловив отсылку к мультику. На щеках ее проявилось по красному пятну.

— Природа наша такова, — сказал я и поспешил успокоить, — но ты не волнуйся, это контролируемо.

— А может, — лукаво улыбнулась она, — я бы и хотела немного поволноваться.

И тут сквозь музыку мы расслышали негромкий хлопок, донесшийся из прихожей.

Мы замерли, глядя друг другу в глаза, словно застигнутые на горячем любовники. Затем я опасливо двинулся на звук. Яська на цыпочках пристроилась за моим плечом.

Я осторожно потянул дверь на себя.

Первой мыслью было: «Нет. Этого просто не может быть. Мне привиделось», причем я был в этом абсолютно твердо уверен. Не может, ну никак не может мама оказаться здесь и именно сейчас. Не может стоять в двух шагах от нас, переводя растерянный взгляд то на меня, то на открывшуюся ей в глубине моей комнаты картину.

Я молча заглянул в свою берлогу, и мне тотчас захотелось зажмуриться, но зрелище уже успело впечататься в память со всей своей безжалостностью: белый передник был брошен поперек стола, а поверх него разметалось темно-коричневое платье. Один его рукав кружевной манжетой обессиленно тянулся к полу; торопливо вывернутая майка одной лямкой зацепилась за спинку стула.