— Чинно-благородно, — одобрительно оценила обстановку зарозовевшаяся на морозце тетя Дина, — мы тоже почаевничаем с вами.

Я в благодушной сытости молча наблюдал за почти семейными сценками.

Держа Ирку за ручку, что-то шепчет ей на ушко светящийся счастьем Паштет. Ира в ответ смешливо косится на него. Эх, совет да любовь вам в этот раз…

Сёме дозволено взять соседку по столу за талию, и он от этого тихо млеет, а Кузя исподтишка отслеживает мою реакцию.

«Ну, это совсем детские игры», — улыбаюсь я расслабленно в ответ, и перебираю под столом Томины пальчики.

Что-то быстро шепчет, прикрывшись ладошкой, Томе на ухо ее мама, и до меня долетают короткие обрывки: «представляешь… сам…»

Нет, в голове моей не зазвенел тревожный звонок — не успел. Я лишь ощутил легкую тень неправильности, когда Тома изумленно воскликнула «Да ты что!» и быстро обернулась, оценивающе глядя на Ясю.

Ее мама дернула было рукой, пытаясь привлечь внимание дочки, но из Томы уже вылетело, аж звеня от восторга:

— Андрей, это что, правда — это ты Ясино платье сшил?

Над столом повисла удивленная тишина.

Яся ткнула взглядом в тетю Дину и молча всплеснула руками; та виновато покраснела. Томина мама с огорчением чуть слышно цокнула языком и с неодобрением посмотрела дочке в затылок.

— Ну… да, — вытолкнул я из себя, когда молчание затянулось, — хобби у меня такое теперь.

— Ух… — выдохнул Паша, и на меня со всех сторон посыпались вопросы.

Впрочем, некоторые молчали: Яся, обе мамы, и, что меня насторожило — Кузя. Я, пошучивая, отбивался — это было не сложно, а в уме прикидывал размер ущерба.

Конечно, если по правде — этого следовало ожидать. Чтоб женщины, да смогли удержать такое в тайне… Нет, им легче на Луну запрыгнуть.

«Ладно», — подумал я с некоторым даже облегчением, — «признайся, тебе же этого втайне даже хотелось. А кому ж не хочется восторженного признания заслуг? Ох, все мы остаемся немного детьми, а уж я сейчас — особенно».

Меня вдруг передернуло, и на губах выдавилась злая улыбка — злая на самого себя. Какой смысл обвинять в чем-то Тому, если я сам этого в глубине души хотел? И что мне сейчас, лупить себя по затылку?

Я расслабился — пусть будет, что будет. Ничего страшного. Акуна матата.

— Последний танец! — объявила тетя Дина, — и пора по домам.

Ткнул наугад кассету, выпали жизнерадостные «Самоцветы».

Выдернул Тому на середину, и мы, сопровождаемые озабоченным взглядом ее мамы, закружили.

— Ты чего нахмуренный какой-то стал? — спросила Тома, и заглянула мне снизу в глаза.

Я вдруг понял, что это произошло впервые — снизу, и чуть повеселел, разглядывая ее. Не часто, ох не часто мне удается вот так вот — не скрываясь, в упор, при ярком свете, скользить взглядом по милому лицу.