Прозвучал последний аккорд, и мы на пару секунд замерли в тишине — я очень, очень не хотел выпускать ее из рук. Потом совершил над собой насилие и сделал шаг назад.

Полумрак тем временем немного истаял — глаза привыкли к темноте.

На нас смотрели. Кто-то — удивленно, кто-то — с завистью, кто-то, как Кузя, с легкой одобрительной улыбкой.

Я приподнял правую бровь, и взгляды рассеялись, словно и не было.

Демис Руссос запел «Сувениры», и я опять шагнул к Томе.

Хочу, хочу, хочу еще! — чтоб нас залило прозрачной и вязкой, словно желе, музыкой, как двух мух в кусочке янтаре, и чтоб от этой близости опять обморочно сладко кружилась голова и слабело под коленками.

Мы танцевали песню за песней, учредив свой уютный мирок на маленьком пятачке истертого паркета. Все, что вовне, было фантомом — еще две танцующие пары, Яся, что-то втолковывающая Зорьке у стены, и далекий свет одинокого фонаря.

Кассета доиграла последнюю песню. Я с сожалением оставил Тому, включил свет и пошел ставить следующую подборку композиций.

— Можешь белый танец не объявлять, — хмуро заявила зашедшая со спины Зорька.

— Уверена? — я повернулся и серьезно посмотрел ей в глаза.

— Абсолютно, — отрезала она и криво улыбнулась.

Стремительно собралась и выскользнула за дверь.

— Пойду, провожу, — пробормотала, глядя в пол, Яся и рванула за ней.

Ирка схватила за руку двинувшегося было за ней Паштета.

Я с болезненной гримасой почесал затылок:

— Перерыв? Давайте по чаю? Тетя Дина говорила, что хворост испекла. А это, други мои, такая вещь, которую ну никак нельзя оставить без внимания.

— Ага, — согласилась Кузя, деловито выставляя на стол здоровенный таз, прикрытый скатертью.

— Я на кухню, — сказала Тома, — я знаю, где тут чайник.

Естественно, я увязался за ней. Не мог же я позволить ей в одиночку путешествовать по этому лабиринту — вдруг, какой Минотавр выйдет из темного угла?

Добравшись до кухни, мы прогнали тараканов, и занялись делом.

— Ну, что, развязался? — невесело усмехнулась Тома, ставя чайник на плиту.

— Развязался… Завязался… — я наклонился, зажигая конфорку. Поднял спичку к глазам, пристально наблюдая, как, корчась в огне, обугливается дерево. — Жалко ее.

— Жалость унижает человека, — отрезала, обхватывая себя руками, Тома.

— Ладно, проехали, — сказал я, чувствуя, как улетучивается легкость бытия.

— А, вы здесь… — на кухню заглянула озабоченная Яся, — правильно, давайте чай пить.

Когда мы вернулись в комнату, я вовремя сообразил отложить хворост мамам на отдельную тарелку — тонкое хрустящее лакомство расхватали из таза за пять минут. А потом, дурачась и смеясь, собирали со дна сахарную пудру и, не стесняясь, слизывали ее с пальцев. За этим нас и застали вернувшиеся мамы.