Прошли еще пару метров, и я скосил глаза на памятный по новогодней ночи сугроб: снега последние дни не было, и отпечаток моего тела сохранил почти первозданную четкость. Теперь он как магнит притягивая мой взгляд каждый раз, когда я иду мимо, и мои губы растягивает двусмысленная ухмылка, а в уме проступают контуры безумных авантюр.

— Ты чего⁈ — воскликнула Тома преувеличенно-испуганно, — ты чего так лыбишься, словно… Словно Серый Волк⁈

— А вот почувствуй себя в гостях у сказки, — мурлыкнул я, поплотнее прижимая ее руку к себе, — девочка, где твои пирожки?

— Да какие пирожки! Мне теперь с тобой в подъезд страшно будет заходить. А ведь хотела, — она на миг запнулась, но потом решительно продолжила, — хотела пригласить на обед… Бабушка блинчики с фаршем сделала и разрешила привести «своего проглота». И как ты к ней подход нашел?

Я пылко пообещал:

— Я буду преисполнен благочестия! Пошли быстрее, что-то я твоему Ваське не очень-то и доверяю. Он из бабушки веревки вьет. Сожрет ведь, как есть, весь фарш выест, — и я потянул входную дверь на себя, пропуская повеселевшую Тому вперед.

Мы поднялись до предпоследней площадки, и тут Томины шаги стали как-то особо неторопливы. Вызывающе неторопливы. Или… Призывающе?

Я заглянул в зеленые глаза — там, за приопущенными вниз густыми ресницами резвился подзадоривающий огонек. Ну, так я всегда готов!

Освободил руку от портфеля, и притянул ее послушную к себе. Неверный свет раннего вечера уже потерял алую дерзость и теперь окутывал нас зыбкими преходящими тенями.

— Одной картины я желал быть вечно зритель… — прошептал мечтательно, любуясь милым лицом, и провел, почти не касаясь, пальцем по скуле, щеке, подбородку. А затем приник к Томе губами. Колени мои быстро ослабели. Я привалился спиной к стене, Томка прильнула ко мне… Было очень хорошо.

Она целовалась неумело, отрываясь, чтобы торопливо напиться воздуха, но трогательно, нежно и очень искренне.

Я же словно сразу нырнул на предельную глубину, где и оглох, и ослеп, и стал задыхаться, но вместо испуга перед бездной меня переполнило счастье. Мельком подумалось, что от поцелуев, быть может, умирают: сердце колотило в ребра так, словно намерилось проломить их изнутри. Потом мысли и вовсе ушли прочь, а перед закрытыми глазами взошел неяркий рябящий свет — так видится бронзовый диск солнца из-под толщи морской воды.

Мы впали в сладкое безвременье, и океан упоительной нежности мягко покачивал нас в своих ладонях.

Я пришел в себя, когда Томка чуть подалась назад.

— Пора, — сказала чуть виновато, и я нехотя ослабил руки.