— Ну что, начнем.

Длинная вереница мехов, возле каждого из них замер пилот, выжидательно смотрящий на него.

Поднявшись на трибуну, он разразился долгой речью про любовь к Родине и той огромной чести, что страна оказала им — своим защитникам — дав возможность умереть за нее. Он ничего особо не выдумывал, просто цитировал одну из передовиц газет — практически дословно. Память у него была великолепная, семейный дар, передававшийся между поколениями, так что разум почти не пришлось напрягать. Закончив, он спустился вниз и пошел вдоль строя, оценивая будущих пилотов, подходя по очереди к каждому из них.

В начале все было вполне прилично и пристойно. Барон Кисельбах замер возле новенького «Крестоносца». Рядом с ним — двое его дружинников, стоящих рядом с «Ландскнехтами» — легкими мехами поддержки и защиты. Он даже пожал ему руку и улыбнулся. Будущий чемпион академии, с главой его рода это уже согласовали и утвердили, а денежная благодарность за это лежит у него в сейфе. Следом еще парочка Одаренных из уважаемых семей с мехами им под стать — средние сорокатонники, только сошедшие с конвейера.

А дальше началась дрянь и рухлядь, которую даже на традиционный парад курсантов в городе выпустить нельзя. Старые, допотопные мехи со следами плохо сделанного ремонта, пятнадцати- и двадцатилетней давности. Корпуса во вмятинах, часть конечностей — в виде рук и ног — и вовсе от других мехов. И вот этим он должен командовать? А это вот учить⁈

По мере того как он шел, он хмурился все больше. Голова стала нещадно болеть, и хотелось закончить с этим цирком поскорее. Но когда он в самом конце строя увидел просто музейную рухлядь, его терпение подошло к концу.

— Это что за дерьмо? У нас тут скоро на телегах смотр проходить будут, закрепив к ней сверху самовар! Кто это к смотру допустил⁈ Вы куда смотрели? У нас здесь боевая часть! Я что, по-вашему, вот это говно должен в бой вести? Вашу мать! Кто таков? — рявкнул он на курсанта, стоящего рядом с мехом. — Чей ты? Какая семья настолько оборзела, чтобы на государственную службу отправлять такое? — он снова ткнул в сторону Рубаки.

— Я ничей, я свой, — буркнул курсант. — Вольноопределяющийся. Явился для прохождения службы.

Куропаткин от этих слов еще больше разъярился, наконец найдя на ком сорвать зло и свое поганое настроение. Совсем обнаглели, деревенщины! Этот мерзавец даже глаз не опустил, говоря с ним. Это еще больше взбесило генерала. Он подлетел к курсанту и буквально начал трясти его за грудки:

— Щенок! Да как ты смеешь так со мной разговаривать? Ты что, не видишь, кто перед тобой⁈