Начинаю раздеваться, и тут в мою спальную вбегает Лилли. Вид у нее взволнованный и бледный. Спрашиваю:

— Что случилось? У тебя опять приступ?

Вроде не должно у нее теперь быть приступов. Что-то не так с моим лечением? Этого только не хватало…

— Это не обо мне. Это о вас, Мих…

Подходит ко мне совсем близко, чувствую тепло ее тела под тонким платьем. Что, опять? Я же, кажется, отучил ее поминутно предлагать мне сексуальные услуги.

— Ты славная девушка, Лилли, но я же тебе говорил…

Не слушает меня, берет мои руки в свои… и мир вокруг меня взрывается сияюще-белым пламенем. Перед глазами — сумасшедший калейдоскоп, в ушах — визг тысячи оскорбленных женщин, на запястьях — прожигающий до костей лед. Пытаюсь проморгаться, сфокусировать взгляд… наручники. Лилли надела на меня наручники… и они отрезали меня от Тени.

— А я и Сету говорил то же самое: низшим доверять нельзя, — голос графа ржавым ножом прорезает заполнившую мои уши ржавую металлическую вату. — Он, идиот, не понимал этого… как и ты. Ты предал меня, вступил в сговор с моими врагами.

— Что за чушь! Какой сговор? Хёрст за любого ухватится, а мне какой интерес? — как-то не ожидал такого резкого поворота. Так-то у меня есть отговорка.

Поступок мой был спонтанным и неизбежным, но временем продумать позицию располагал. Здешняя элита, Высшие, инстинктивно обязаны соблюдать строжайшую этическую норму — женщины неприкосновенны. При этом их положение может быть сколь угодно жалким, но убивать их ни в коем случае нельзя. Юную герцогиню желали если не убить физически, то социально точно. Её лишали возможности выйти замуж. Всё дело в деторождении, в непонятном барьере в два ребёнка. Коэффициент рождаемости только теоретически может немного превысить два. При таких условиях даже Симона — уникальная ценность. Численность мужчин может уменьшится в несколько раз, не страшно в целом для общества. Ввести многожёнство — и вопрос воспроизводства решён.

Странно всё это. Полагал, что такие нормы возникают естественным путём, на основе биологических инстинктов выживания. В Танаиде что, даже такого нет? Граф при разговоре до всех этих грустных и гнусных событий идею убийства девушки вовсе не отверг с порога. Выходит, он не шутил?

Мысль — самая быстрая вещь на свете. Долго сказка сказывается, а в голове всё проносится со скоростью японского байка. Кажется, я промахнулся, идея представить мои действия всего лишь как предохранительный клапан — кстати, это недалеко от истины, — не сработает. Но попробовать надо. Другое придумывать поздно.

— Граф, я всего лишь желал, чтобы твой внук не пересёк черту. Зачем ему репутация насильника и убийцы Высшей?