Авдотья даже не пыталась изобразить вселенское горе. А что для нее изменилось? Была соломенной вдовой, стала простой? Лишилась средств к существованию? Но похоже, что любая неприятность для нее сюрпризом не была. Наоборот, оказалась собрана и руководила процессом как натуральный профессионал. Бесполезно шарахвшиеся накануне во все стороны женщины оказались каждая приставлена к делу.

И после поминок я подошел к ней опять.

— Почему про девочек не сказала?

— Так разве то ваша забота, барин? Вы и так для нас много сделали. Ребят моих обещали к делу пристроить. А уж девок я как-нибудь сама подниму…

— Как-нибудь не надо. Сделаем хорошо. С хозяйством управишься?

— Сколько лет, считайте, сама, научилась, — с гордостью сказала Авдотья. — Всё на мне.

— Предлагаю переехать ко мне в Питер. Посмотришь, пообвыкнешься, поставлю экономкой. Хозяйство большое — целый дом с клиникой внизу.

— Так я ж у вас… — и она замолчала.

Молодец, сразу не сказала ни да, ни нет. Думает. Это хорошо, не все могут.

— За дочек не беспокойся, пристроим. В поломойки отдавать не придется.

Слезы полились по ее щекам, зависая и капая на концы черного вдовьего платка. Авдотья постояла молча, глядя на землю, потом поклонилась. Низко, поясным поклоном.

— Благодарю, Евгений Александрович. Отработаю. Помнить буду вашу доброту всегда. А когда ж ехать?

— Чем быстрее, тем лучше. Есть кому хату передать?

— Сестре с мужем. Как раз у них старшие подросли, женить пора.

— Договаривайся.

* * *

Сразу после похорон и поминок, меня пригласили свидетелем. У старосты начался обыск. Не желая отдуваться одному — позвал с собой Жигана. В качестве, так сказать, силовой и моральной поддержки.

Дом Балакаева был одним из самых больших в деревне — двухэтажный, добротный, с резными наличниками. Солидный забор, конюшня, коровник — чего только не было у Порфирия во дворе. Натуральный особняк.

Становой пристав Чолокаев держал слегка потрепанный кожаный портфель, выглядел важным и даже официальным. Рядом с Александром Сергеевичем стоял, переминаясь, чиновник сыскной полиции, представившийся Игнатием Фомичом Соколовым — невысокий коренастый мужчина с острым взглядом и аккуратно подстриженной бородкой.

— Ну что ж, приступим, Евгений Александрович, — сказал Чолокаев, поправляя фуражку.

— К чему именно?

— Жалобу на растраты вашего управляющего подавали?

Однако быстро работает отечественная полиция, когда ей придают пинка сверху.

— Устным образом, — растерялся я. — Официально пока не писал ничего.

— А ничего и не надо писать. Сынок-то дал уже признательные показания, — тихо произнес «тезка Пушкина». — Сознался в убийстве, но там все просто — свидетелей с десяток. Но как начали крутить, и батюшку сдал-c с потрохами с его аферами. Сейчас сыщем доказательства на обыске и в суд Порфирия. Губернатор распорядился не тянуть с этим делом.