— Вот что вспомнил. Есть такой ученый, господин Жуковский. Николай Егорович. Он занимался у меня в Москве авариями на водопроводе. И вот, кажется, год или два назад он ездил в Германию, встречался с Лилиенталем. И вроде бы, это я помню уже не очень отчетливо, купил один из его планеров.

— То есть образец имеется в России? — удивился я.

— Скорее всего. Если не сгнил по нашим старинным традициям.

— Так это отлично! Я тогда попрошу Яковлева связаться с Николаем Егоровичем.

* * *

Все еще с тяжелой головой, я сидел в своем министерском кабинете, наслаждаясь видом на Дворцовую площадь. Мокрый снег, который выпал утром, растаял, выглянуло редкое питерское солнышко. Пройтись бы сейчас променадом по Невскому, зайти в кофейню или вообще в ресторацию, пообедать. Желудок согласно булькнул. Пробудился.

В кабинет, постучавшись, зашел Семашко, передал мне папки с документами на подпись. В сводках были списки санаторно-оздоровительных объектов разных министерств и ведомств в курортных регионах. В Крыму, в Ессентуках и Кисловодске… Мы со Склифосовским думали наложить большую волосатую лапу на все эти санатории, перевести финансирование на себя. Это сразу бы увеличило вес нового министерства в глазах Дурново и Ко. Но схватка предстояла нешуточная.

— Что такой грустный, Николай? — поинтересовался я у насупленного Семашко, быстро проглядывая документы.

— Выходил на скандал в приемную экспедицию, — тихо произнес помощник. — Женщина из-под Шлиссельбурга приехала в столицу с больным сыном. А ее отказались принять в двух больницах. Бесплатных мест нет, а денежного залога у нее тоже нет. Из бедных крестьян. Пришла к нам искать правды.

— Нашла? — коротко спросил я, ставя визу.

— Неужели у вас совершенно нет сочувствия к ней⁈ — взорвался Семашко. — Швейцар чуть ли не пинками выгнал ее из министерства!

— Но вы-то ей помогли?

— Телефонировал в Мариинскую больницу. Но там действительно, нет мест. По ненастной осенней погоде большой наплыв больных. Много с инфлюэнцей.

— Да, я получаю ежедневные сводки. Вы же для меня их и готовите.

— Послушайте, Евгений Александрович! — Семашко завелся и не собирался останавливаться. — Как вы можете спокойно сидеть здесь, в этом дворце, когда народ страдает? Аристократия живет в какой-то просто непристойной роскоши! И это пока рабочие едва сводят концы с концами! Крестьяне голодают, умирают от болезней без какой-либо медицинской помощи! Ребенку пять лет! У него жар, бредит. А я даже помочь ничем не могу. А те кто могут — не хотят!

Взгляд помощника мог испепелить. Но не врача, с которым ругались сто тысяч раз. Такие наезды — нулевой уровень для меня, песочница.