— Где ближайшие скалы, — спрашиваю, — желательно, на открытом месте.

— Прямо по улице, потом налево, на просёлок, — говорит невеста, — а ты что вообще собираешься делать?

После поцелуя в её комнате и совместного вылезания из окна не удивительно, что мы уже на “ты”. Причём вылезла она охотно, а сейчас в замешательстве. Списываю это на моё обаяние и убедительность.

— Похитить тебя и требовать у твоей маман выкуп, — говорю, — фильм смотрела? “Кавказская пленница” называется.

— Там не выкуп был, а влюблённый джигит, — поправляет она.

— Сфотографировать тебя хочу, — сдаюсь я, — красиво, на скалах, показать твоей маме “товар лицом”.

— Не подействует, — невеста обречённо качает головой. — Ты не знаешь мою маму. Если она вбила что-то в голову, то уже никак не переубедить.

— А ты не знаешь, как я фотографирую, — отвечаю. — На мопеде ездила? Держаться умеешь?

Невеста фыркает, показывая, что ездила и на чём-то посерьёзнее. Не удивляюсь. Это местная “золотая молодёжь”, а в селе расслоение чувствуется значительнее, чем в городе.

У одних быт практически городской, горячая вода из газовой колонки и цветной телевизор. Вторые таскают вёдра из колодца и ходят по нужде в деревянные строения “типа “сортир” и зимой и летом.

Она плотно и упруго прижимается ко мне сзади, обхватив руками за пояс. Сразу видно, не из робкого десятка, что удивительно при такой матери.

Хотя если она унаследовала не только внешнее сходство, но и характер, то коса на камень в их семействе находит регулярно. Мне даже жаль становится трудягу Михаила. На трезвую голову двух таких женщин в доме выдержать непросто.

Через двести метров асфальт круто уходит вправо, к турбазе, а влево ныряет узкий просёлок. Весело скачем по ухабам. Невеста ойкает на ухо и пружинит грудью о мою спину, вызывая бурю совсем несвоевременных эмоций. Мы петляем мимо кривых низкорослых берёзок, пока не выкатываемся на ровную известняковую площадку с редкими пучками травы.

Такое чувство, словно кто-то много веков назад заложил тут фундамент чего-то исполинского, вроде замка или сторожевой башни, а потом бросил и забыл про него.

Обрывистые скалы — дно древнего океана сложенное из доисторических ракушек. Бурный Телепень прорезал за миллионы лет себе русло и сейчас шумит где-то глубоко внизу. Почти белые камни подёрнуты серым, как старое серебро благородной патиной. Солнце уже скрылось, но последние лучи ещё блестят на их вершинах.

Осторожно подхожу к краю и заглядываю сверху. С высотой у меня сложные взаимоотношения. Не то, чтобы я её боюсь. Но когда оказываюсь на краю обрыве или высотном здании, мне всё время кажется, что сейчас что-нибудь выпадет у меня из рук или из карманов и исчезнет в бездне. Насовсем.