— Все замечательно, благодарю. Прошу прощения, но давайте перейдем к делу. Рисование портрета — процесс не быстрый. Если хотите узнать обо мне побольше, сможете задать свои вопросы, когда я приступлю к работе. Только мы ведь еще не говорили о стоимости… — сказал я и замолчал.

— И сколько вы хотите?

— Двести рублей серебром, — как и намеревался, я поднял ценник еще в два раза по сравнению с тем, который озвучивал в Воронеже.

Брови Долгоруковой взлетели вверх.

— А вы себя цените, Роман, — уважительно покивала она. — Но не переоцениваете ли?

— Каждый решает для себя, — развел я руками. — Если вы откажетесь, то я просто вернусь в номер и отдохну. В деньгах нужды я не испытываю.

— Тогда для чего называете столь… завышенную цену?

— Для меня рисование — это увлечение. Не хочу превращать искусство в ремесло. С озвученной цифрой сомневаюсь, что ко мне выстроится очередь.

— Тут вы правы, — усмехнулась Елена Алексеевна. — А как насчет иного вида оплаты?

— Что вы имеете в виду?

— Что вы скажете, если я подучу вас французскому?

— Что за один вечер язык не выучить, а большего времени у нас для этого не будет.

— Тогда может хотите узнать что-то о тех людях, что были на приеме у Сергея Григорьевича? Такие сведения на вес золота. Не всякому даже тут, в Москве, они известны.

— Пожалуй… — задумался я, — это снизит цену, но не отменит ее полностью.

— И насколько снизит?

— Зависит от качества ваших сведений. Но не больше, чем наполовину.

— Тогда договорились.

Когда я приступил к работе, Елена Алексеевна стала честно делиться первой частью оплаты моего труда — сведениями. Начала она с князя Вяземского. Поведала о его семейном статусе, привычках, характере и репутации в глазах общества. Потом примерно по такой же схеме стала рассказывать и про остальных участников приема Сергея Григорьевича. Слушал я внимательно, не забывая и про свою работу. Контуры тела Долгоруковой я нанес на холст довольно быстро, а вот дальше пришлось уже повозиться. Деталей на ее платье хватало, как и общая обстановка в комнате изобиловала ими. Приходилось часто смешивать краски, ждать подсыхания слоев и проверять — все ли учел и не пропустил ли чего. И все это на фоне попытки запомнить ценнейшие сведения, которыми делилась Елена Алексеевна. Что сосредоточенности на работе мне не добавляло.

Провозился я часа четыре, не меньше. Под конец даже Долгорукова выдохлась и прекратила свой монолог, устало откинувшись на спинку кресла и даже полу прикрыв глаза. Во всем этом меня радовало, что она не пыталась меня соблазнить, несмотря на свое предложение позировать мне обнаженной. И я совсем уверился, что никакого обмана в ее словах о большом впечатлении от песни и моего исполнения не было. Что ж, и такое бывает.