Я ел утку, слушал, как она рассказывает про битву с духовкой, у которой обнаружилось собственное мнение насчёт режимов, и ловил себя на ощущении, которое не мог назвать сходу. Потом назвал. За сорок два года той жизни и тридцать семь (уже выходит, что тридцать восемь) этой у меня впервые был день рождения, к которому человек готовился сам. Руками.

У Макса Викторова дни рождения проходили иначе. Снимали банкетный зал на двести человек, список гостей согласовывала Ира из приёмной. Подарки принимал специальный человек и составлял опись — потом по описи писали благодарности. Артур каждый год произносил тост про «плечо и локоть», и в этом тосте уже тогда стоило бы расслышать подтекст. Из двухсот гостей я лично знал десятка полтора, а рад был, пожалуй, двоим. После полуночи я уезжал с ощущением отработанной смены.

А тут — кривоватые флажки над камином. И утка, которую мучили три часа.

— Так, — сказала Лера, вглядевшись в меня. — Ты сейчас где был?

— Далеко. Уже вернулся. — Я отложил вилку. — Лер, у меня лет двадцать не было настоящего дня рождения. Чтобы вот так — стол, свечи, флажки, человек старался. Я даже растерялся, если честно. Не знаю, куда это положить.

— Никуда не клади. — Она сказала это просто, без нажима. — Носи с собой.

Помолчали. Свечи потрескивали, воск полз по подсвечнику медленными каплями.

— А в детстве как было? — спросила она. — Ну, дни рождения. Расскажи.

Тело ответило раньше меня. Откуда-то поднялась кухня с жёлтой клеёнкой, мама у плиты и пирог — яблочный, с трещинками по краю, который резали ещё горячим, хотя горячим нельзя. Я рассказал ей про этот пирог, про то, как ждал его с утра и как мама гоняла меня от духовки полотенцем, — и уже на середине рассказа перестал понимать, чья это память. У Гены была мама Светлана и жёлтая клеёнка. У Макса — своя кухня и свой пирог, который он видел в последний раз сквозь толщу мальдивской воды. Две памяти легли одна на другую и совпали почти по контуру. Выходило, что обе мои. Я решил не разбираться. Некоторые вещи от разборки только ломаются.

— Яблочный пирог, — повторила Лера задумчиво. — Запомню.

— Это была военная тайна, между прочим.

— Поздно. Ты бормотал — я запомнила. — Она поднялась. — Сиди. Сейчас будет самое страшное.

Самым страшным оказался торт. Она внесла его на вытянутых руках, как сапёр. Торт был домашний, щедро обмазанный кремом; левый борт заметно вело, и крем там лежал маскировочным слоем двойной толщины.

— Корж треснул, — сообщила Лера с достоинством. — Я его замазала кремом, как шпаклёвкой. Толян бы твой оценил технологию. Есть можно, я проверяла на себе ещё днём, до сих пор жива.