— Скажи мне, боец, как можно так накосячить, что волны гнева превращаются в это? — дёрнул бровями Михаил, указав взглядом на тряпичный комок, шлёпнувшийся у таза с ливером.

— Да-а, запнулся о коврик, — хлюпнув носом, неопределённо махнул рукой парень.

— И?

— И об холодильник затормозил.

— Так ты ещё и пострадавшая сторона?

— Ну-у, — жеванул губами Виктор, поднимая таз с требухой, — наверно.

— Тогда тем более извинись, иначе быть тебе не раз битым. Не сомневайся, боец, «папахен» плохого не посоветует.

— Мам, я больше не буду! — крикнул Виктор в окно.

— А тебе больше никто не даст! — донеслось в ответ. — Цицерону тоже, так и передай ему!

— О, как! Таперича твоя маман мне гарбуза выкатила, — тяжело вздохнул Михаил, мысленно прощаясь с мечтами на медовый вечер и сладкую ночь. — Витя, ты там случайно не уронил холодильник, а? Или там вмятина в дверце от головы после вашей встречи образовалась, а? А маме на любимую мозоль не наступал, нет? Чего я ещё не знаю?

— Да ничего такого, — пошёл в отказ парень. Обняв руками таз, он правой ногой открыл дверь в дом.

На Валентину иногда находило, резким сменам настроения были подвержены практически все в их маленькой общине, и если Михаил предпочитал изображать бесчувственного чурбана, держа всё в себе, то девушки и Валя, в частности, выплёскивали накипевшее наружу, от чего, порой, доставалось окружающим. Чаще всего страдали парни, так как с кончиной человечестве не умерла сакральная истина общей «козлиности» мужиков. Мужчины принимали гнев женской половины с философским спокойствием, ехидно держа в уме полярное к озвученной истине высказывание, что все беды от баб.

Проводив взглядом помощника, Михаил, орудуя одним ножом, будто заправский мясник быстро разделал тушу, после чего отошёл в сторонку и вымыл руки под выведенным на улицу краном. За мясо он не беспокоился, Виктор перетаскает, знает, что куда. Сплюнув в траву, мужчина устроился на завалинке, подставив лицо солнцу.

Валентина злилась, и он знал, откуда растёт корень бед. Валя хотела ребёнка. Хотела и боялась забеременеть, страшась родов, которые некому принимать. Не двадцатилетних же соплюх — студенток делать повитухами. Который день взрослая женщина терзалась сомнениями, подспудно изводя ими Михаила. Ещё Валентина опасалась реакции Саньки и Лизы. Как дети примут нового братика или сестрёнку, пусть ребёнка ещё и в отдалённой перспективе нет? Да и признаться мальцам, что чужая женщина спит с их папой, у неё духу не хватало. И совершенно напрасно, на взгляд Михаила. Он ещё в мае поговорил с отпрысками, поинтересовавшись у них, как они относятся к Валентине, на что неожиданно получил двойное одобрение и благословение. Мелкая егоза только хитро усмехнулась, сказав, что не против новой мамы, а уж, что там папы делают с мамами, они сами разберутся, не маленькие чай. Только если Витёк начнёт нос задирать, она ему этот шнобель расквасит, а нечего к Тане подкатывать, когда по нему Вероника сохнет, да и Тане он не нравится, ей… Кто нравится Тане, дочка не договорила, впрочем, мужчина и сам слепцом не был, но ответить молодой девчонке взаимностью не мог. Мешала вбитая в подкорку мораль.