Отдыхать. Ага. Легко сказать.
Меня только что навестили три женщины, судя по увиденному и услышанному — близкие, родные; а я не узнала ни одну и вдобавок обозвала их чужими прямо в лицо. Ну… я просто сказала правду. То, что чувствовала. Ведь в этом и суть процесса реабилитации вроде как…
И над каждой висел кровавый оскал высочайшей тревоги. И я лежу тут пластом, не в силах проверить, кто прав — мои слезящиеся глаза или взбесившийся прибор под черепом, который то ли пророчит беду, то ли выжил из ума вместе со мной.
Прекрасное начало новой жизни. Или продолжение старой. Или чёрт разберёт, какой именно жизни, потому что своей я сейчас не помнила ни на грош. Начиная со своего имени. Пока не подсказали…
А что, если…
Если всё это глобальный заговор?.. Или… или я попала в ситуацию из фильма Нолана?
А волчка-то и не видно…
Блин… ну дела… Имени своего до сих пор не осознаю, но Нолан вспомнился, и волчок… Есть надежда!
Я провалилась в сон, не заметив как. Просто моргнула — и темнота.
Следующие несколько дней смазались в одну вязкую полосу. Я спала больше, чем бодрствовала, и сон этот был работой, тяжёлой и обязательной, ничего общего с отдыхом. Просыпалась от того, что менялась капельница, и… не только капельница… или кто-то тихо возился у монитора, или в коридоре роняли металлический лоток. Лежала пластом, смотрела в белый потолок с квадратными панелями, считала эти панели глазами и пыталась думать.
Думать получалось урывками. Мысль начиналась бодро, добегала до середины и растворялась, как сахар в кипятке, и я снова уплывала в темноту, не додумав. Это бесило больше всего. Где-то внутри я интуитивно чувствовала, что раньше умела думать быстро и цепко, что голова у меня была инструментом острым и надёжным, а теперь инструмент затупился, оброс ржавчиной, и им нельзя было отрезать даже простой мысли.
Тело понемногу оживало.
Вскоре мне убрали кислородные трубочки из носа, и дышать самой оказалось неожиданно легко. Пластиковую прищепку время от времени переставляли с пальца на палец — кожа под ней успевала отдохнуть, но надолго без неё меня пока не оставляли. Капельница никуда не делась, хотя пакеты меняли уже заметно реже. Меня стали реже переворачивать — видимо, я и сама всё чаще начинала ворочаться во сне. И еда! Разрешили сначала воду, а потом и обычную больничную еду. Не подумала бы, что простое картофельное пюре с котлетами может казаться почти деликатесом.
Сергей Владимирович заходил дважды в день. В очередной визит он сел на стул у кровати и провёл со мной беседу, которой я и боялась, и ждала одновременно.