Вскоре пришёл следователь. Я ведь могла уже связно говорить.

Я поняла, что — вот, это он, ещё до того, как он представился, — по тому, как медсестра запустила его в палату с явной неохотой, поджав губы, и осталась стоять у двери, будто сторож при ценном экспонате. Мужчина лет сорока, сероватое усталое лицо, недорогая куртка, потёртая папка под мышкой. Достав из внутреннего кармана удостоверение, он на секунду раскрыл его передо мной и сразу убрал обратно. Сел на стул, представился коротко — Потапов, следователь, — и, не тратя времени на любезности, начал задавать вопросы.

Помню ли я вечер, когда на меня напали. Помню ли, как возвращалась домой. Как вообще прошёл тот день. Видела ли кого-нибудь возле подъезда, во дворе перед нападением. Слышала ли голос, слова, угрозы. Если да — мужчина или женщина? Не замечала ли, что за мной кто-то следил. Есть ли у меня враги, недоброжелатели, кто-то, кому я могла крепко перейти дорогу с позиции своей профессиональной деятельности или иным способом. Не пропало ли что-нибудь из личных вещей, что были при себе. Ещё задал несколько вопросов о моей работе.

На каждый вопрос я отвечала одинаково, и это было унизительно. Не помню. Не знаю. Не в курсе. Пусто. Белый лист. Как заезженная пластинка, повторяющая одну борозду.

Над Потаповым висело блёклое цветное пятно, мигало, срывалось в помехи, и один раз почти собралось в слово — что-то на «Т», не то [Терпен…], не то [Тщет…], — но тут же рассыпалось, кольнув меня в темя острой спицей. Я поморщилась, он принял это на свой счёт, извинился, что утомляет больного человека.

— Ладно. — Он закрыл папку, встал, поправил куртку. — Не буду вас мучить, вижу, что тяжело. Поправляйтесь. Память — вещь такая, коварная. Вернётся — многое прояснится, вы сами не заметите как. Тогда и поговорим по-человечески. Желаю вам скорейшего выздоровления, Марина.

У двери он придержал шаг, обернулся к медсестре, сказал вполголоса, думая, что я не слышу. Я разобрала: «Как начнёт вспоминать — сразу мне звоните. Мне с ней ещё говорить и говорить, она главный свидетель по себе самой». Медсестра кивнула. Потапов ушёл, и его шаги затихли в коридоре.

Главный свидетель по себе самой. Странное выражение. Но, наверное, точное. Все вокруг чего-то ждали от меня. Врач — что память начнёт возвращаться. Родные — что я снова стану прежней. Следователь — что я помогу найти того, кто едва не убил меня. А я не могла дать никому ничего. Даже самой себе. Эхх… Значит, дело живое. Кто-то ударил меня по голове не за красивые глаза, и люди в погонах теперь ждут, когда я открою рот и назову фамилию. Или хотя бы дам ниточку, за которую можно потянуть. Фамилии у меня для них не было. Не было ни лиц, ни голосов, ни ощущения опасности. Был лишь мутный потолок, гудящая пустота под черепом и неприятное чувство собственной беспомощности.