Потихоньку темнело. Ночь еще не наступила, но вечерний сумрак уже лег на город. Вокруг было спокойно и почти безлюдно. Только компания молодежи сидела с гитарой у подъезда общежития. Три парня и две девушки.

«Дым костра создает уют, искры гаснут в полете сами, пять парней о любви поют, чуть охрипшими голосами…» — пел один из них приятным баритоном. Песня гармонично вплеталась в сонную атмосферу маленького городского района. Отдаленная перекличка паровозных гудков шла звуковым фоном и совсем не диссонировала с вечерним покоем.

«Твоих родителей дома нет, они ночуют у тети Веры, и погасив в твоей спальне свет, мы закрываем входные двери», — дальше шел повтор, который подхватили остальные члены компании.

В окне первого этажа показалась намазанная сметаной физиономия дородной тетки. Под косынкой накручены бигуди. Фланелевый халат расстегнут, под ним ситцевая ночная рубашка. Местная скандалистка закричала пронзительно и резко, разрушая атмосферу вечернего спокойствия:

— Я сейчас кипятка на вас плесну! Другого места нет что ли петь ваши похабные песни⁈

Молодежь не стала спорить.

— Пошли отсюда, — парень с гитарой поднялся. Остальные присоединились к нему. Компания направилась в сторону парка.

— У этой дуры и вправду хватит ума вылить какие-нибудь помои, — услышал я, когда молодые люди прошли мимо.

Компания давно пропала из вида, а дородная матрона никак не могла успокоиться, еще минут пять ругалась в пустоту. Открылось окно этажом выше.

— Ты достала уже своим ором! Когда заткнешься? Завтра на смену, а ты отдыхать не даешь! — прокричал какой-то мужик.

— Это я не даю⁈ Так это я и стараюсь, чтоб покой был! Вот она — благодарность людская! — обиженно огрызнулась матрона и, наконец-то, пропала в своем окне.

Я уже не надеялся дождаться маньяка сегодня вечером, как Чикатило вдруг появился на крыльце.

Он остановился и некоторое время смотрел на окно, из которого только что орала намазанная сметаной тетка.

От того простого обывателя с его бытовыми переживаниями, что недавно прошел мимо меня, больше ничего не осталось. Теперь это был совершенно другой человек. «Если там надрезать… Чтоб и оттуда кровь текла, и отсюда… Чтоб булькало, и чтоб запах, конечно же…», — думал он с отвратительной, патологической сладостью.

Постояв минуту, он направился в мою сторону.

Я обратил внимание, что изменились не только его мысли — даже походка стала другой. Он даже не шел, а скользил, бесшумно ступая по тротуару. Я подождал, пока он пройдет мимо, встал и пошел следом. Так, чтобы он не понял, что его преследуют.