Тот, кто его выпьет, сможет увидеть то, что скрыто от обычных глаз… То, что прячется в тенях, шепчет в ветре, таится в глубине озёр. Ярко хотел спросить, что именно она имеет в виду, какие тени и какие голоса, но в этот момент снаружи раздался странный звук — будто дерево треснуло под тяжестью веков, а затем послышались шаги: не человеческие, а какие‑то неровные, будто кто‑то ступал то на две, то на три ноги, задевая ветвями стены избы. Велимира замерла, подняла голову, прислушиваясь. Её глаза на мгновение сверкнули в полумраке избы — не отражением света, а каким‑то внутренним пламенем. — Входи, хозяин леса, — негромко сказала она. — Мы чуем твоё присутствие. Знаем, что ты пришёл не с пустыми руками и не с лёгким сердцем. Дверь скрипнула и приоткрылась, впуская порыв холодного ветра. В проём шагнул леший. Он выглядел не так, как обычно представляют лесных духов: не шутливый проказник с ветками вместо волос, а измождённый, словно сам лес начал увядать вместе с ним. Кора на лице потрескалась, местами осыпалась, обнажая тёмную древесину. Ветвистые рога потускнели, будто покрытые слоем пепла, а глаза — глубокие, как лесные озёра в безлунную ночь, — были полны тревоги и чего‑то ещё, чего Ярко не мог определить: то ли страха, то ли отчаяния. В руках он сжимал пучок чёрных водорослей, от которых исходил едва заметный багровый отблеск, будто внутри тлел уголёк. — Велимира, — прохрипел леший, и голос его звучал, как шум старого бора в непогоду, с примесью чего‑то скрежещущего, неживого. — В трясине растёт беспокойство. Что‑то новое и лютое поселилось в нашем лесу. Оно не просто пугает зверей и морочит путников — оно *питается*. Ярко невольно отступил на шаг, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Велимира же не дрогнула — она медленно подошла к гостю, взяла водоросли из его рук и поднесла к носу, принюхиваясь. Длинные серебряные нити в её косе блеснули в свете огня. — Кровь, — коротко сказала она. — Тёмный обряд. Кто‑то призвал Иного. Не духа леса, не водяного, не кикимору… А *Иного*. Того, кто пришёл из‑за грани, где нет ни света, ни жизни, ни памяти. Леший кивнул, и ветви на его голове слегка дрогнули: — Три ночи назад у старого капища слышались странные слова. Не на нашем языке — на каком‑то шипящем, холодном. Утром нашли следы: кровь на камнях, обрывки чёрной ткани. С тех пор туман не рассеивается до полудня, мох покрылся ржавым налётом, будто пропитан кровью, а звери бегут прочь из леса. Даже русалки замолкли — их песни теперь звучат… не так. Они больше не