Мы пересекли заросший травой двор и, подойдя к облезлой — надо бы покрасить — калитке, покинули территорию отчего дома. Внутри аж клокотало от негодования и обиды. Мне надо было выговориться, да и Софии — тоже. Хотя ей-то как раз никто не запрещал дома появляться.

На улице было уже темно, и лишь редкие фонари разгоняли мрак. Я думал уйти засветло, но мама, как обычно, тянула с серьёзными разговорами. Хотя, к слову, первичную выволочку нам с Софией устроила сразу, едва мы привезли сестёр и брата.

А вот дальше притворилась гостеприимной хозяйкой… И пусть я точно знал, чем закончится семейный ужин, это знание не помогло мне от него отвертеться.

Впрочем, даже если бы отвертелся… Вечер с мамой закончился бы аналогичным образом, но чуть раньше. А так хоть с малышнёй успел подольше пообщаться.

— Повод злиться у неё, к сожалению, есть, — вздохнул я, присев на скамейку, стоявшую у забора ещё с тех времён, когда был жив отец. — Мы тоже хороши, конечно…

— Ну знаешь, она тоже, когда мы маленькие были, могла свалить на пару дней к подругам без предупреждения! — фыркнула София и, заметив, что я открыл рот, чтобы возразить, поспешила с продолжением: — И не надо говорить, что это всего пара дней, Федь!.. Ты забыл, как мы, когда нам по двенадцать-тринадцать было, младших укладывали? Как они спрашивали: «А где мама?», а мы не знали, что им ответить?

— Да помню я всё… — поморщился я, не давая себе погрузиться в детские воспоминания.

Эти самые воспоминания — надо сказать, очень опасная вещь. Благодаря Андрею я прекрасно знал: чем старше становишься, тем больше раскрываются глаза на некоторые моменты семейной биографии. Андрей, к примеру, именно так перестал общаться с родственниками.

В юности на такое обычно не обращаешь внимания, потому что варишься в этом компоте всю жизнь, с пелёнок. А вот с возрастом ты смотришь вокруг, оцениваешь, сравниваешь — и твоё детство начинает раскрываться с другой, тёмной и неприятной, стороны.

И, быть может, не всегда стоит её замечать. Хотя бы ради своего крепкого сна.

— Блин, с мелкими встречаться запретила… — вспомнил я один из итогов сегодняшнего вечера.

— И как она тебе запретит? — София усмехнулась. — Да и им никто не запретит. Как ты там говорил? Суровость законов уравновешивают необязательностью их выполнения? Вот и с мамиными запретами так же. Она же вообще завтра не вспомнит, что тебе наговорила.

— Слушай, вот что я ей сделал, а?.. — не удержался я. — Вот чем так насолил, что она меня видеть не хочет?

— Стал двусердым. Этого достаточно. Когда я стану… — выразительно чиркнув себе пальцем по щеке, София невесело усмехнулась. — … Она и меня из дома выгонит.