— А потом засомневался? — деловито, как на настоящем допросе, спросил Папоротников.

— Да, само собой… Особенно, когда всё зашло слишком далеко… — взгляд Базилеуса стал совсем уж печальным, как у бездомного пса, которого слишком часто гоняли дворники и другие сильные мира сего. — Основные сомнения у меня возникли не сразу, уже в ваших Серых землях…

— Поздновато как-то! — заметил Папоротников.

— Своих переживаний хватало… Предательство рода, предательство родины… Это, знаете ли, дурно влияет на умственную деятельность! — вконец расстроился Базилеус. — Да и не моя это задача думать… Так-то я больше силовик, а не стратег.

— Ты, Базилеус, не обижайся, но оно и видно… — добродушно, впрочем, усмехнулся Папоротников, похоже, взявший на себя ключевую роль в переговорах. — Одна только мысль прихлопнуть «неудержимого» — большая глупость.

— Я боюсь показаться недалёким и туповатым… — не удержавшись, вмешался я. — … Но мне до сих пор причины моего устранения кажутся убедительными…

В ответ Бубен выпучил глаза, Папоротников закашлялся, ну а я продолжил:

— Ну если Базилеус говорит правду о том, что я опасен для Ромейской империи.

— Знаете, о чём мечтает каждый двусердый, Фёдор Андреевич? — впервые за весь разговор напрямую взглянув мне в глаза, спросил Базилеус.

— О деньгах, власти и славе? — выгнув бровь, предположил я.

— Нет, вовсе нет… Каждый двусердый хочет жить долго-долго. И не бояться стать тёмным, — ответил проклинатель. — Над каждым из двусердых занесён дамоклов меч. И, естественно, нам это очень не нравится.

— Но это как бы… Данность. С этим же ничего нельзя поделать! — развёл руками я.

— Это для меня и для вас данность. А для самых могущественных людей в мире, таких, как ваш царь или наш автократорос, это не данность, а неприемлемость! — уверенно заявил Базилеус. — Автократорос Ромейской империи очень стар, Фёдор Андреевич. Он прожил долгую жизнь и постарался, чтобы при нём страна заняла подобающее место. Однако он не вечен. Возможно, стань наш правитель сильнее, и сумел бы протянуть ещё дольше. Возможно, даже до того момента, когда Рим снова стал бы ромейским. Это его заветная мечта, если что. Он ей ни с кем не делится, ни с кем не обсуждает… Но, естественно, о ней знает весь Константинополь. Чего уж, об этой мечте даже в Риме знают… И очень боятся, что однажды мы предъявим права и на Рим, и на земли Великой Греции. Есть только одно обстоятельство, которое мешает автократоросу Ромейской империи пожить подольше… Следующий кризис станет для него последним. Ему никогда не стать тем, кого вы называете богатуром.