— Пескоройка! — крикнул я, и земля вздыбилась под ногами Каина, но было уже поздно.

Упырь исчез. И в тот же миг из окон особняка донёсся звон разбитого стекла, засверкали всполохи магических ударов и потянуло перегаром эфира. Как я не пытался предотвратить катастрофу — она произошла! Пескоройка «стонала» под ногами, словно живое существо, она пыталась всеми силами удержать чужака, но Каин уже был внутри — как молния, как кара, как сама смерть, пронзившая барьеры, которые веками охраняли Перовских.

А потом тьма взорвалась яркой вспышкой чистого Света — Божественной Благодати. Похоже, что отец Евлампий тоже даром времени не терял. Когда звон разбитого стекла сменился грохотом рушащегося камня, я бросился к особняку, Вольга Богданович — следом.

Внутри особняка царил настоящий хаос. Зал, где еще полчаса назад мы «спокойно» обсуждали судьбу мира, теперь был разрушен. Стены покрылись трещинами, словно их раскололи ударом гигантского кулака. Потолок провалился и провис, удерживаясь буквально «на соплях», а сквозь образовавшиеся дыры пробивался лунный свет, выхватывая из тьмы клубы пыли и изломанную мебель.

В центре раскуроченного зала застыл Каин. Он стоял, обнажённый — похоже, что чей-то магический удар испепелил его одежду. Однако, на его тело, покрытое чёрной сетью вен, заполненных пульсирующей тьмой, это никак не повлияло. А его тень, огромная и крылатая, шевелилась за спиной, как живая.

А перед ним застыли трое: ведьмак Афанасий, Черномор и Глория. Основательно изломанное тело отца Евлампия обнаружилось в углу зала, а над ним склонились Глаша с Акулиной, пытаясь оказать священнику первую помощь. Похоже, что Каин оказался монаху не по зубам, либо упырь действовал настолько стремительно, что батюшка успел нанести лишь один единственный удар, не причинивший древнему монстру существенного вреда.

Никитин стоял, сжимая в руках серебряный клинок — тальвар[2], вспомнил я название этой индийской загнутой сабли, покрытый древними рунами, переливающимися в темноте сине-зелёным неоном. Похоже, он считал, что серебро, да еще и с магической начинкой сможет причинить упырю вред. Его лицо было сосредоточено — он был готов к схватке с упырём не на жизнь, а на смерть.

— Лучше уйди, упырь! — прорычал Афанасий, вставая в боевую стойку. — Иначе, я тебя выпотрошу!

Каин даже не взглянул на него. Его глаза, горящие алым пламенем, были устремлены на стену — ту самую, за которой была расположена «картинная галерея», в стене которой и была замурована она — Лилит, первая женщина на земле, первая жена Адама и мать вампирского патриарха Каина.