— Не надо, сынок, — отец Евлампий махнул рукой, но вдруг усмехнулся. — Хотя… если есть на вашей базе кагор церковный, то можно и испить перед дорогой. Не для храбрости, конечно, а для ясности ума.

Фролов понятливо кивнул:

— Устроим.

Поручив одному из сотрудников снабдить батюшку бутылочкой кагора, мы с Фроловым отправились на встречу с профессором Трефиловым, для лаборатории которого в моё отсутствие отгрохали самый настоящий бункер. Как они умудрились всё это так быстро провернуть?

Но факт оставался фактом — бункер, который не взять даже авиационной бомбой, в наличии имелся. Мы шли молча. Где-то впереди, за поворотом, уже виднелся кусочек серой ноздреватой бетонной стены с вмонтированными в неё солидными железными воротами.

— Ты знаешь, — внезапно сказал Фролов, — у меня такое ощущение, что мы с тобой сейчас как те самые алхимики из старых книг. Только вместо философского камня ищем способ, как запереть дверь в ад.

Я хотел ответить, но в этот момент перед нами распахнулись массивные ворота бункера, и мы увидели профессора Трефилова собственной персоной — он стоял в дверях, затянутый в прожженный в нескольких местах белый халат, со всклоченными седыми волосёнками и лицом, измождённым бессонницей, но с горящими, почти лихорадочными глазами.

— А, товарищи! Наконец-то! Я уже начал думать, что остался в этом бункере один одинёшенек!

Да уж, состояние профессора оказалось хуже, чем я ожидал. Он ведь даже не понял, что я всё это время отсутствовал. Похоже, что молотил на износ, пытаясь побыстрее запустить свой агрегат.

— Бажен Вячеславович, вы опять? — напустился на него Фролов. — Сколько времени вы уже не спали? Вернее, сколько суток?

— Я… я не помню… — наморщив лоб, произнёс профессор. — Кажется вчера… Нет… — Профессор махнул рукой вглубь бункера, где в тусклом свете ламп уходила под землю бетонная лестница. — Я записывал где-то… на бумажке… ведь наше время — это самое ценное… Идёмте… — И он неровной походкой начал спускаться по ступенькам.

Подошедший к нам отец Евлампий с открытой бутылкой кагора в одной руке и кусочком просфоры, слепленной, похоже из обычного хлеба, произнёс:

— Надорвется ж, болезный…

А после запил просфору солидным глотком красного вина. Ну, для его телесных пропорций этот глоток — сущая малость. А по поводу Трефилова я был полностью согласен с батюшкой — профессор явно измотал себя. От тяжело переживал, что до сих пор так и не смог в очередной раз запустить свой агрегат. Хотя, на первый, да и на второй взгляд, всё было собрано правильно. Это я прочитал у него в голове.