— Привет, Вань! — Остановившись у дверей лаборатории, я поприветствовал Чумакова, находившегося тут же. — И давно он так? — спросил я Ивана, наблюдая, как Бажен Вячеславович в сотый раз проклинает свое детище.

Машина — накопитель времени — стояла посреди бункера, гудела, искрила и отказывалась работать так, как нужно. Её медные спирали то вспыхивали голубым светом, то гасли, будто усталый светляк, многочисленные лампочки мигали, трансформаторы выдавали уверенное «у-у-у», но эффекта не было.

— При мне — со вчерашнего вечера, — ответил Чумаков.

— Опять сбой в синхронизации! — Трефилов яростно стукнул кулаком по панели управления. — Эта чертова штуковина не работает!

Ваня Чумаков, похоже, уже не впервые наблюдал подобную картину.

— Бажен Вячеславович! Дорогой! Может, хватит уже бить аппарат? Он от этого лучше работать не станет…

— Он и так не работает, как надо! — Трефилов резко обернулся, и я впервые увидел в его глазах не просто раздражение, а настоящую злобное безумие.

Сейчас он был готов раздолбать свое детище в порошок. И я понял, что так дело не пойдет. Еще немного и профессор просто сойдет с ума. Я резко приблизился, прикоснувшись пальцем к центру лба пожилого ученого, погружая его в сон. Обмякшее тело подхватил под руки Ваня, и мы вместе пристроили его на диване.

— Лазарь Селивёрстович, — я повернулся к чекисту, — ну вы-то куда смотрели? Я понимаю, что товарищи Сталин и Берия просили форсировать события… А ведь Бажен Вячеславович не молод, хоть я подлечил его так же, как и вас… Но ни вы, ни он — не стали бессмертными! А что если мы его потеряем?

Товарищ капитан госбезопасности потупился, чувствуя свою вину. Я знал, что и он работает на износ, чтобы хоть на секунду приблизить нашу победу. Поэтому и не придал значения… А это могло закончиться плохо… Я активировал малую целительскую печать, чтобы она как следует подлатала профессора, пока он спит.

— А теперь выходим! — произнёс я, выгоняя всех из лаборатории. — Вань, а ты проследи…

— Сделаю, товарищ Чума! Не беспокойся! — ответил Чумаков, закрывая за нами двери лаборатории.

А вечером отец Евлампий отправился на встречу с местоблюстителем Сергием. Мы провожали его молча. Да и что можно было сказать? Его миссия была важнее любой разведоперации — от нее зависело, сможет ли Церковь стать нашим союзником в грядущей войне или останется слепым и подозрительным институтом, не понимающим истинной угрозы.

Когда машина скрылась за воротами базы, Фролов закурил и сказал:

— Теперь остается только ждать.

— И молиться, — добавил я.

Лазарь Селиверстович резко повернулся ко мне, но потом хмыкнул и бросил окурок под ноги.