Прошло уже несколько часов, а преследования так и не было. Это давало хоть какую-то надежду, что немцы потеряли русских, ищут не в тех местах. А может, в той засаде не было рации, и немцы не связались с командованием. Или была, но ее повредило пулей. Все может быть. И не важно это, нужно просто идти, уходить как можно дальше. Чем дальше, тем больше шансов выжить.

Степь дышала августовским зноем, словно раскаленная печь. Воздух над целинными травами колыхался, струился, искажая очертания далеких курганов. А в ушах еще стоял грохот взрыва, треск пулеметов и ликующие вопли немцев, подбивших их бронетранспортер. Хотя воплей, кажется, не было, это уже фантазии, которые будила злость в груди. Теперь они были пешими, затерянными в бескрайнем море ковыля и полыни.

Четверо. Трое военных и один ученый. Неутомимый Коган по-прежнему шел первым. Он крутил головой, успевая посмотреть на идущего следом раненого Буторина, на горизонт, на небо. За ним, почти неся на себе, вел раненого майора Сосновский. Виктор, могучий богатырь еще неделю назад, сейчас был бледен как полотно. И его седая ежиком шевелюра только подчеркивала смертельную бледность лица. Михаил давно уже отдал пулемет Витольду и вел раненого товарища, положив его руку себе на шею. Рана от осколка, пробившего руку выше плеча, хоть и была перевязана, отняла силы. Буторин тяжело дышал, и каждые полчаса они останавливались, чтобы дать ему глоток теплой, пахшей бензином воды из фляги.

Нелегко давался этот путь и профессору Витольду. Пожилой, седовласый, в разорванном на плече пиджаке, он казался призраком, затерявшимся на поле брани. Его мир — это не только карты, геологические образцы, тишина библиотек. Он до последнего ездил по экспедициям, работал много и энергично. Но одно дело экспедиция, маршрут, на котором тебе помогают рабочие. А другое — вот этот ад, это пекло, смертельная погоня. Ноги голодного и немолодого ученого уже явно отказывались слушаться, горели огнем. Он шел, опустив голову, глядя на пыльные сапоги Сосновского, и думал только об одном: как сделать следующий шаг. Еще один. И еще.

День был их врагом. Каждый холм, каждая балка таили угрозу. В степи нет укрытий. Они шли, пригибаясь, используя редкие складки местности — сухие русла ручьев, заросли терна. Солнце жгло немилосердно. В глазах стояли черные круги. Пот, смешиваясь с пылью, заливал глаза и стекал по шее грязными ручьями.

— Держись, Витя, — хрипел Сосновский, чувствуя, как тяжелеет тело Буторина на его плече.

— Я… держусь, — сквозь стиснутые зубы выдавливал оперативник.