Его рука, перевязанная потемневшим от крови и пыли бинтом, багровела и пульсировала тупой раздирающей болью. Геолог отставал. Он спотыкался о невидимые кочки, и мир перед ним плыл, расплывался в мареве жары. В ушах звенело. Ему вспоминалась прохлада аудитории, шелест страниц, запах мела. Донская степь… Сколько он писал о ней статей, о ее геологическом прошлом. Но он не знал, что она может быть такой безжалостной, такой бесконечной.

Вся надежда сейчас была на Когана. Борис, как волк, чуял опасность. Он поднимал руку — и все замирали, вжимаясь в горячую землю. Вдали, на гребне холма, показывалась черная точка немецкого мотоцикла с коляской. Слышался отдаленный рокот моторов. Они лежали, не дыша, чувствуя, как бьются их сердца, готовые вырваться из груди. Преследователи были близко. Очень близко. Или это просто группа мотоциклистов, просто колонна машин?

Ночь пришла не как спасение, а как продолжение кошмара. Жара сменилась пронизывающим холодом. Звезды, яркие и безразличные, усыпали бархатный купол неба. Они шли, уже не видя дороги, почти на ощупь. Ноги были ватными, тело ломило. Усталость была такой сильной, что хотелось лечь, закрыть глаза и забыться. Хотя бы на минуту. Профессор Витольд падал. Он не помнил, как это произошло. Просто земля ушла из-под ног, и он рухнул в колючую траву. Лежать было блаженно. Даже холодная земля казалась мягкой периной.

— Встать, — услышал он над собой жесткий, как сталь, голос Когана. — Встать, профессор. Лежать — значит умереть.

— Бросьте меня, прошу вас, — бормотал геолог. — Я вас только задерживаю. Со мной не уйдете. Пристрелите меня…

— Вставайте, иначе я вас понесу на себе, а у меня тоже нет сил. Вы нужны нам живым, Аристарх Максимович… Какого черта тогда мы гонялись за вами по всей степи…

Геолог едва держался на ногах, но Коган все же поднял его. Руки не слушались, ноги подкашивались, но они снова шли, шли в полной темноте при свете только звезд. Буторин, собрав всю свою железную волю, шагал, опираясь на плечо Сосновского, и каждый его шаг был почти подвигом. Они шли, потому что должны были идти. И потому, что за спиной была разоренная Родина, и потому, что в них жила яростная надежда выжить. Они не говорили. Не было сил. Только тяжелое, прерывистое дыхание да скрип сапог по сухой траве нарушали гнетущую тишину степи. Иногда профессор, почти в бреду, начинал бормотать что-то о меловых отложениях, о сарматском море. Сосновский молча слушал, и в этих обрывках научных терминов был какой-то странный отсвет другого, мирного мира, который они защищали здесь, в аду.