На мои слова Калида испытывающе зыркнул исподлобья.

— И как три сотни голодных нахлебников тебе в этом помогут?

На его сарказм отвечаю абсолютной уверенностью.

— Я понимаю, ни народ тверской, ни тем более бояре за мной не пойдут и слушать меня не станут, пока я не докажу им, что могу сделать из их забытой богом дыры процветающий и богатый город. Для этого мне и нужны люди. Сначала поставим здесь на левом берегу острог, наберем жирку, силы поднакопим, а потом, когда тверичи увидят, как у нас дела идут, можно будет и за них браться. А что касается нахлебников, так это сейчас они нахлебники, а, даст бог, засеемся по весне, дома поставим, урожай соберем и из нахлебников они станут кормильцами.

У половца глаза загорелись, мое убеждение подействовало на него, как заклинание, а вот Калида так просто не сдался.

— О чем ты⁈ У нас зерна на месяц, и то ровно столько, чтобы хоть ноги не протянуть!

Я это знаю, и план у меня по этому поводу есть, но раскрывать его раньше времени мне не хочется. Поэтому делаю таинственный вид и усмехаюсь.

— За посевное зерно не переживай, будет! — Встаю и, хлопнув Калиду по плечу, направляюсь к своему ложу. — Все будет! Завтра же и займемся!

* * *

За спиной осталась покрытая льдом Волга, впереди подъем с чернеющим частоколом на вершине холма.

Запрокинув голову, смотрю вверх, различая движение на городской стене.

— Кажись, заметили! — Кивает мне Калида. — Ишь, засуетились!

Чавкая мягким снегом, лошади идут по укатанной дороге, что извиваясь огибает крутой склон и выходит к городским воротам. Покачиваясь в седле, я старательно пытаюсь набросать хоть какой-то план разговора с местным боярством, но получается плохо и, махнув рукой, решаю положиться на интуиции и экспромт.

Вот уже и воротная башня. У раскрытых дубовых створок стоит тысяцкий Твери Лугота Доброщинич и еще двое, но имен этих я не запомнил. Вчера, когда обсуждали эту встречу, я решил память не насиловать и ограничиться пока только именем тысяцкого. У них у всех отчества такие, что не сразу и выговоришь. В общем всему свое время!

Останавливаю кобылу перед боярами, и те, сняв шапки, кланяются мне в пояс.

— Будь здрав, наместник Иван Фрязин!

Фрязин, так называли на Руси иностранцев из Южной Европы. Меня приветствует за всех Лугота и, едва проговорив, он тут же напяливает шапку обратно на примятую шевелюру.

Чуть усмехнувшись, понимаю этот жест так, мол уважение, положенное княжему человеку, мы выказали и будя.

«Что же, — думаю про себя, — открытой вражды не демонстрируют и то уже хорошо. А то, что вместо Джовани Иван, а вместо Манчини просто иностранец… Да и плевать! Пусть будет как им проще! Мне все равно, а для дела полезней».