– Приятно с вами познакомиться!
Она провела пальцем по деревянной обшивке стен. У камина, где тлел торфяной брикет, теснились мягкие кресла. На каждом приставном столике лежали коробки с салфетками. Каталоги и буклеты, нужные клиентам, я убирал в ящики стола, чтобы не бросались в глаза. Мы хотели подчеркнуть свое искреннее участие, а не коммерческий интерес. Дедушка Тайг всегда говорил, что держать рекламу на виду во время прощания – верх бестактности. В целом все создавало уютную домашнюю обстановку.
– Долго вы здесь работаете?
В замешательстве я потер красный след на лбу от пластикового щитка и поправил очки, пока они не сползли с переносицы.
– Трудно сказать. Я здесь вырос и начал помогать, как только научился ходить.
– Через вас разные интересные личности проходят, да?
Столетие назад мой прадед купил гостиницу и переделал ее в похоронное бюро. С тех пор каких только жителей Голуэя мы не проводили в последний путь. Тату-мастера, который просил удалить и законсервировать фрагмент своей кожи, чтобы выставить в салоне. Киномана, которого похоронили с точной копией светового меча под музыку Джона Уильяма. Художника, чья семья устроила в нашей часовне ретроспективную художественную выставку.
Навязчивая новая соседка без разрешения уселась за пианино, пробарабанила по старым клавишам «Собачий вальс», а потом начала пролистывать гимны в песеннике. Ноты шелестели под ее пальцами.
– Сыграете что-нибудь из этого? – Она отодвинулась на край мягкой банкетки и похлопала по освободившемуся месту.
Беззаботная пташка. Учитывая, с какой обезоруживающей дерзостью она заявилась ко мне домой и беспечно потребовала устроить концерт, имя ей подходило.
– О, не могу.
– Ну пожалуйста! Не нужно быть Моцартом. Мне медведь на ухо наступил, так что меня сразит все, что сложнее детской песенки.
Она улыбнулась. Каждая клеточка во мне кричала и требовала спрятаться в секционной, но я все-таки подошел к пианино.
Я сел и вытер о брюки потные ладони. Я ничем не был ей обязан. Она даже не наш клиент. Но что-то в ее болтливой живости заставило меня уступить.
– Это все старомодные грустные песни о любви?
Пожалуй, в каком-то смысле все они были о любви. Горе, протест, вера берут начало в любви. В песеннике было несколько романтических мелодий, но грустными их не назовешь.
Скользя пальцами по клавишам, я наизусть наиграл середину и припев Galway Bay. Знакомый, как туман, и в то же время наполненный таинственной магией.
Меня переполнила гордость, когда я заметил откровенное восхищение на лице новой соседки. Ларк медленно опустила веки, пока слушала теплые глубокие ноты, льющиеся из древнего инструмента. Боковым зрением я уловил, что еще мгновение после того, как музыка стихла, она сидела с закрытыми глазами. Я оцепенел, все мое внимание было приковано к этой дерзкой незнакомке.