— Да не тормози. Я тебе хохму расскажу.

Я открыл тумбочку и вытащил первый попавшийся в руку сосуд. Он был коричневый снаружи и когда-то белый внутри, но теперь тоже коричневый. На ободке красовалась канцелярская скрепка. Это Савин пометил таким образом свой бокал, не утруждая себя его мытьём после очередной чайной церемонии. Пришлось поставить на место. Иначе его мыть — не отмыть, сколько времени потеряешь, да и Савин, увидев чистую внутренность своей посуды, мог обидеться на коллег — кто посмел самоуправствовать? Тем более, что Сергей считал, что чашку для питья чая мыть вообще нельзя! Дескать — так напиток теряет свои полезные свойства.

Нина, а точнее — дознаватель Нина Комлева была нашей внештатной мамкой. У неё всегда можно было разжиться рубликом до получки, а то и каким-нибудь пирожком, если не получилось пообедать. К ней шли за советом в безвыходной ситуации, она могла устроить праздник для кого-нибудь из своих «сынков» в своей маленькой однушке на Металлургов, если у того не оказывалось подходящего места для такого мероприятия (всё, кстати, очень прилично, не подумайте). Была она старше некоторых из нас всего лет на пять, но статус «мамки» от этого совсем не страдал. За допущенное разгильдяйство или небрежность в обмундировании, а то и за брак в работе, Нина могла так взыскать со своего «сына», притом публично, что строгий нагоняй от начальства выглядел бы ласковым шлепком.

А ещё мамка виртуозно владела русским языком, особенно в той части, которая в годы победившего социализма считалась вроде как не существующей. Затейливая вязь её речи, перемежавшаяся тем, чего, якобы, не существует, была очень колоритной, но ни капельки не вульгарной. Находились упрямцы, утверждавшие, что и они так могут. Слово в слово повторят то же самое — и уши вянут. Из своей будущей жизни я знал, что Нина так и останется непревзойдённым носителем этого умения до самого конца службы в милиции, но при этом ни одни уши не пострадают от её увлекательных тирад. Даже будущий муж её, профессор и доктор искусствоведения, будет утверждать потом, что первый импульс любви сразил его наповал как раз в тот момент, когда он услышал выступление Нины по какому-то там поводу. Что это было за мероприятие, так, однако, и осталось неизвестным.

Разжившись не только кипяточком, но и душистой заваркой, я вернулся к Джексону. На двери к этому времени уже висела строгая табличка, исполненная от руки самим хозяином кабинета: «Не входить! Идёт операция!». Это Джексон так глумился, а заодно и защищался от посторонних. Просто запирать дверь у нас было не принято. Стоит так поступить — и тебя могут заподозрить в чём угодно: в пьянстве, прелюбодеянии, чтении «Посева» или какой-нибудь самиздатовской литературы, а то и в связи с инопланетянами. А так всё прилично: сыщик медицинского розыска под своей волшебной лампой извлекает мозг из очередного маньяка — всё пристойно.