Книги не обсуждали, зато фильмы — бывало. Мне приходилось сделать усилие, чтобы понять — о чем идет речь. Что-то я смотрел, но уже и забыл, а что-то просто перестало нравится. Так тоже бывает.
А еще — мы рассказывали друг дружке анекдоты. Оказывается, в том мире, где я жил, анекдот почти исчез. А ведь забавно слушать. Вот, жалко, что особо смеяться нельзя — бок начинал болеть, а так бы все ничего. Так я и сам подкинул мужикам парочку «свежих» анекдотов про Штирлица, они их не слышали.
Иной раз заводили разговоры и по истории родного края и города, в котором мы жили. Однажды даже заговорили о том месте, где я служил участковым. Бывшая деревня Панькино, а ныне улица Чкалова. Как ее называли — Убей-городок. В семидесятые еще оставались бараки, а улицу постепенно застраивали пятиэтажными домами. В моей реальности это почти респектабельная улица, но даже в двадцать первом веке над здесь витает этакий флер бывшего разгула и кое-кому мерещатся тени бараков.
— А отчего Панькино «Убей-городком» прозвали? — поинтересовался Митя, пэтэушник. Он у нас самый молодой. В Череповец приехал недавно, из деревни. Митька, чтобы побахвалиться перед товарищами, залез на крышу, но навернулся оттуда и угодил на какую-то железную штуку. И теперь, с двумя переломами и ранением брюшной полости лежит рядом с нами.
— Так просто же, — хмыкнул Тимофей Данилович — бывший учитель черчения в вечерней школе, а теперь пенсионер. Он, бедолага, попал под поезд. Еще хорошо, что легко отделался. Руку даже обратно умудрились пришить. — После войны, когда начали металлургический завод строить, здесь пленные немцы жили, в бараках. Нашим сюда заходить не разрешалось, потому что конвоиры сразу стреляли.
Тимофей Данилович тоже не местный. Он в Череповец переехал после войны, откуда-то из Бабаевского района. Фронтовик, кстати, но кого в те годы можно было этим удивить? Все, кто родился до двадцать шестого года, все побывали на фронте. Имелись, конечно, исключения, но редко.
— Херня, — изрек дядя Федя. Тот, что с Судоремонтного завода. — Никого тут никогда не стреляли. В Панькино народ самый бедовый жил — зэки бывшие, завербованные. Их сюда тысячами присылали, когда строительство завода возобновили. Жили в бараках, по десять человек в комнате. Всю неделю работали, а по воскресеньям дрались. Потому и говорили — убей-городок. Но потом поостепенились многие, семьями обзавелись. А в шестидесятые стали бараки расселять. А что до немцев, так я так скажу: у них даже конвой без оружия был, сам видел. Я после войны из деревни приехал, в школе ФЗО на каменщика учился, немцы не в Панькине жили, а старой церкви, которая нынче под склад используется. Немцев в Панькино в столовую кормить водили. И нас там же. Так их, сволочей, кормили лучше, чем нас. Нам только мороженую картошку давали, хлеб с опилками, суп на костях варили, а им и рисовую кашу, и белый хлеб с маслом и мясо каждый день. Вначале их кормили, а потом нас. Мы порой на морозе ждали, пока фрицы пожрут, да посуду после их перемоют. Но мы ничего, пленных не трогали, даже не дразнили. Нам мастера сразу сказали — мол, они военнопленные, их трогать нельзя. Тронете — сами как фашисты будете. А коли фашисты, так возвращайтесь обратно, нечего вам в образцовой школе ФЗО делать. А то и под суд пойдете, за негуманное обращение с военнопленными. Во как! Однажды только не выдержали, да и то, фрицы тут не при чем. Как-то раз мы пришли на обед, так в немытую посуду, что после немцев, повара нам еды наклали.