Я ускорился, удивляясь тому, что дядь Вася не зашёл в палату к жене, да и вообще, шагает себе непонятно куда, при этом молчит. Такое поведение ему в принципе несвойственно, насколько я успел узнать этого неугомонного живчика. Догнав, замедлил шаг, пытаясь расслышать, что вещает медсестричка сердитому Василию Дмитриевичу.

— Главврач вас не примет! Он на совещание! Дежурный врач на обходе! Ну куда же вы! Подождите! Остановитесь! Пожалуйста, поверьте! Врачи сделали всё возможное! Я вам очень соболезную! Ну нельзя же так! — с отчаяньем в голосе лепетала молоденькая девчонка.

Не Маруся, что характерно. Новая смена заступила? Ну да, бог с ними. Надо понять, куда так стремительно несётся дядь Вася, сопя, как разъярённый носорог.

— Где тута у вас морг? — рявкнул он медсестре.

Морг? На кой-ляд Митричу сдался больничный холодильник? И тут до меня дошло. По всей видимости, в палате номер семнадцать, на койке, где ночевала Мария Фёдоровна, с предыдущей пациенткой случилось непоправимое. И кто-то сказал об этом Василию Дмитриевичу. Кто-то, кто не в курсе, что на пустую кровать определили временную больную.

Другой вопрос, как дядь Вася выяснил, куда жену положили, как разыскал? И почему приключилась такая несуразица?

— Василий Дмитриевич! Дядь Вась! — окликнул я.

Но Митрича уже прорвало. Он громко возмущался безалаберностью докторов, хорошо хоть не обвинял никого в смерти жены. Лишь требовал показать тело, уверяя, что пигалица в халате ошиблась и «быть такого не может, чтоб Манюня наперёд меня на тот свет отправилась! Я ей обещался первым быть!» Вот прям такими словами и шпарил.

— Дядь Вась! Василий Дмитриевич!

— А? что? Егор Ляксандрыч! — Митрич резко обернулся, признал меня и кинулся навстречу. За ним семенила несчастная девчонка.

— Нет, ты слыхал? Слыхал? А? Они мне говорят: Маша померла! А я им — шиш вам, а не Машка моя. Она всех нас переживёт! Назло мне!

Я пытался вставить словечко, но Василия Дмитриевича трясло от волнения, будто словами он пытался оттолкнуть реальность.

— Василий Дмитриевич… — очередная попытка вклиниться бесславно провалилась.

— Подумаешь, сердце! — дядь Вася возмущённо фыркнул. — Да она с этим сердцем всю войну! И сына… И… Егор… Ляксандрыч… Что же это, а? Как я без неё? А Серёжка? Серёжке-то как скажу?

Дядь Вася вдруг сник, утёр рукавом глаза, протяжно вздохнул, сдерживая то ли всхлип, то ли стон.

— Жива она, Василий Дмитриевич, — тронул его за плечо, привлекая внимание.

— Да что уж теперь… — махнул рукой дядь Вася.

— Василий Дмитриевич, жива Мария Фёдоровна, — ещё раз повторил я.