деталях всех битв Осмоловского последних двух лет. Поможете? – Возможно, Станислав, мы уже вместе в Польшу поедем. Навсегда. – Нет, Тадеуш! Я останусь в России. Навсегда. – Станислав! Я понимаю, вы присягнули на верность русской императрице. Мне думается, я смогу убедить ее освободить вас от данного ей слова. Вы сослужите огромную пользу интересам России, помогая мне возрождать Польшу. – Вы не поняли, Тадеуш. Я остаюсь по своей воле. – Я не понимаю вас. По своей воле? – Да. – Но вы же под арестом! Я предлагаю вам свободу! – Абсолютно свободным человек может стать только внутри самого себя. – Вы возвращаете мне мои же слова. Но подумайте, что с вами будет. Ваш Репнин не успокоится, пока не сгноит вас в тюрьме. Неужели я не смог убедить вас вернуться? – Тадеуш, я благодарен вам за наши беседы. Я вынес из них главное: действовать подобает так, как говорит сердце. А мое сердце сейчас здесь. Нами руководит Господь или дъябл. Других мотивов не существует… – Станислав, вот вы где! – послышался голос Ольги. – Я оставлю вас на время, Тадеуш, – извинился Стас. – Я вас ищу. – Я к вашим услугам, Ольга. – Итак, объясните наконец, что происходит и кто вы такой на самом деле? – Ольга, дорогая, я не в силах раскрыть вам всего. Это слишком опасно. Поверьте, в Петербурге я занят весьма важными делами, кои скоро завершу, а после смогу вам все рассказать и буду волен распоряжаться собой целиком. – Вы имели аудиенцию у государыни, Стани? – Да, Ольга. Но это не то, о чем вы могли подумать. Ольга! Я… Я… – Станисла́в! – послышался женский голос. – Станисла́в Волков! Глазам своим не верю. Стас обернулся. К ним направлялась молодая княжна Мария Гагарина. «Ты-то здесь что позабыла? – подумал Стас. – Принесла же нелегкая, да еще так некстати!» – Мария! – Ольга повернулась к Гагариной. – Вы знакомы со Стани́славом? – Конечно! Только, милая Ольга Александровна, почему вы называете его так странно, на польский манер? – Он поляк, Мария. Польский шляхтич Стани́слав Булат. – Да нет же, Ольга Александровна! Это Станисла́в Волков. Он в Москве моему братцу уроки фехтования давал. – Ничего не понимаю! – опешила Жеребцова. – Да кто же вы такой, пан Стани́слав? Ответить Стасу не довелось. К ним подошли двое гвардейцев. – Стани́слав Булат? – Чем обязан, господа? – У нас приказ доставить вас в крепость. Извольте следовать за нами. – Чей приказ, позвольте осведомиться? – Ее Императорского Величества государыни Екатерины Алексеевны!

Глава IV

Глава IV Когда меня выпустят на свободу, я попросту перейду из одной тюрьмы в другую [46] . 1 Петербург, ноябрь 1796 года Утро выдалось солнечным. В отличие от последних двух недель, которые дались Стасу непросто, сегодня он проснулся беспричинно воодушевленным. Отметив на изрядно исписанном листе новый наступивший день, седьмое ноября, – а перо и бумага были единственным, чем советник дозволил пользоваться молодому человеку в камере, – Стас принялся за ногу. Ему опять пришли на память слова покойного отца о том, что «всяко худо и на добро наведет». За долгих три месяца, что он провел в заключении в крепости, Стас взял за привычку каждое утро делать упражнения для больного колена, которые ему показал доктор Йоган Либниц еще при их первой встрече. Не зная, чем себя занять, он разминал и остальные суставы, после чего, как он заметил, жизненные силы быстро растекались по всем членам, сохраняя бодрость в теле до самой ночи. Помещенный в подземелье Петропавловской крепости сразу после приема у Ольги, Стас поначалу никак не мог успокоиться. Он сутками напролет ожидал, что вот-вот императрица вызовет его во дворец и он принесет ей извинения, хотя так и не решил, что же стало поводом для его ареста: то ли кто-то из соглядатаев императрицы заметил, что между ним и Ольгой существует некая связь, то ли государыне не понравилось их общение с Лопухиным или кем бы то еще ни было. Возможно, главная его ошибка состояла в том, что он сразу же по приходе на вечер оставил Костюшко одного, хотя обязан был не отступать от того ни на шаг. Никакой ясности в причины его пребывания в тюрьме не внес и Репнин, отметив только: «Надоел ты уже всем без разбору, шляхтич. Устала от тебя и государыня. Посиди, наберись ума-разума». На вопрос Стаса «как долго» советник ответил: «Может, день, а может, и всю жизнь». Репнин умышленно изолировал Стаса от внешнего мира, и на этот раз основательно. Стас мог только догадываться, что сталось с пропавшим Захаром, как продвигается обсуждение кондиций между Костюшко и Безбородко и как идет дознание по делу генерала Шатенфельда. Только касательно Софии советник согласился ответить пребывавшему в тревоге за судьбу девушки Стасу: «Я же сказал, что за Софиюшкой присматриваю, как за родной. Не бери в голову, шляхтич. В порядке она. На моих руках». Стасу ничего не оставалось, как в очередной раз смириться с участью узника. Времени у него было хоть отбавляй, и он не раз прокручивал в уме события последнего года, которые и привели его сюда. Мог ли он избежать