Конвульсивно сжимая остывающий маяк, я чувствовала, как стремительно тает сила, уходит водой в сухую землю — и моя сила, и сила Ехидны. Но моей было больше. Тело коллеги снова дёрнулось, из горла вырвался каркающий крик, и оно, обмякнув, мешком осело на пол. Сердце дрогнуло и замерло.

Совсем.

— Матерь Божья… — пробормотала с порога балкона баба Зина и истово перекрестилась.

А у меня вдруг страшно зачесались локти. И, уронив бесполезный маяк и закатав левый рукав, я не сразу поверила своим глазам. Ожог исчез. Чистая кожа, ни одного шрама…

— Твою мать… — снова подала голос огненная ведьма и сипло добавила известным матерным, с чувством — с облегчением.

Я же бросилась к телу. Сил осталось чуть, но хватить должно. Снять «путы», завести сердце… Раз, второй, третий… Времени прошло — всего ничего, он не ушёл далеко и точно не за порогом, чувствую…

— Маруся, — присела рядом баба Зина. — Марусь, он же… всё.

Ничего подобного…

Я вцепилась в надежду на нашу связь и работала, работала, работала… По лицу тёк не то пот, не то слёзы, глаза ничего не видели, успокаивающий голос бабы Зины звучал где-то далеко… и мерзко воняло палёным. А ну возвращайся, засранец, хватит меня пугать!.. Ещё одна попытка, наверное, сотая — и сердце дрогнуло робко, запульсировало слабо. И я вывернулась наизнанку, отдавая ему свои последние резервы, наполняя жизнью, исцеляя… возвращая.

Вот теперь… всё.

Кажется, я потеряла сознание. Пришла в себя от резкого запаха и села. Баба Зина, взъерошенная и бледная как привидение, улыбнулась и поставила на пол пахучую склянку. А Стёпа дышал. Ровно и размеренно, спокойно и сонно. Только кровавая маска на лице — страшным напоминанием, а в остальном… Жив и клинически здоров. Умыть, отправить домой — и без сонных заклятий проспит до утра.

Я помассировала виски и снова осмотрела свои локти. Ни следа проклятья. Ни на мне, ни на коллеге. Я использовала последнюю каплю тьмы, замершую на кончиках пальцев, но в Стёпе ничего на её «зов» не откликнулось. Сил переворачивать его на спину и проверять татуировку не было, но я и так поняла. Ехидна ушла. Палач во мне больше не чуял жертву. И я поверила. Получилось…

— Браво, Марусь, — огненная ведьма неожиданно обняла меня за плечи.

И я поняла, что меня трясет. И я вот-вот расплачусь. Нет, не так — зареву с облегчением, сбрасывая напряжение последних безумных минут… и последних лет.

— Поплачь, — баба Зина придвинулась ближе, — можно. И не стыдно, — и мягко чмокнула меня в висок, пообещав: — А я никому не скажу, что бессердечные палачи умеют плакать. Честно.